Не долго усмирял царя евреев

Свирепой скорбию теснимый дух:

Война! На брег ли ступит рать злодеев —

От жажды их поток мгновенно сух;

Пред ними красное подобье рая,

Но вторглись, вознесли кровавый меч, —

За ними степь простерлася глухая;

Восходит к небу средь убийств и сеч

Зловонный дым, огонь трещит, сверкая;

Прошли — замолкнула живая речь.

Как язва, как пожар, как наводненье

Или колеблющий природу трус,

Опустошал Исраиля владенье

Царь Гефа, бурный, дерзостный Анхус;

Пред грозным — страх, за ним — оцепененье!

Так некогда, любимец славы, рус,

И на тебя обрушилося море

Неистовых, бесчисленных врагов;

Земля твоя вопила: горе! горе! —

Но воскипела кровь твоих сынов,

И се летят с веселием во взоре,

Вселенна ждет; сразились — нет врагов.

Саул с утеса вострубил трубою:

На звучный глас, на дикий зов войны,

Копье хватая жилистой рукою,

Воспрянули от лона тишины,

Взвились, шумящей понеслись толпою

Исраиля могущие сыны.

Коней седлает Рувим окрыленных,

Воздвигся ярый мечебоец Дан,

Ефрем борцов сзывает дерзновенных,

Взроился шумный Галаадов стан,

Грядет Асир с пределов отдаленных,

На битву мчится Гад, как хищный вран!

Спустился Симеон с горы в долину,

Покинул челн прибрежный Завулон,

Вручили жезл начальства Веньямину;

Сошлися, притекли со всех сторон.

Иуда же всю наводнил равнину,

Всех братьев силой превосходит он. —

А юноша узрел отчизну снова.

Он вновь среди своих любезных гор,

Он вновь вступил под сень родного крова;

Вновь видит сердцу незабвенный бор,

И жадным зрением лица отцова

Роскошствует Давидов светлый взор.

Он бродит, сладостной тоской влекомый,

Лежит на нем блаженство, как недуг;

Он каждый холм приветствует знакомый,

Он каждый злачный посещает луг:

Счастливцу все — утесы, стены, домы,

Все, самый воздух — возвращенный друг!

Но мне не счастия писать картину,

Не радость, не смеющийся покой!

Покрытую шатрами зрю долину,

Шатры иные на горе крутой;

Зовет меня в юдоль Афесдаммину!^[24]

Мечи звучат, несется бранный вой!

Из тьмы веков, из алчных уст забвенья

Мой стих вождей исторгнет имена.

Восстаньте же на голос песнопенья,

Воздвигнетесь от гробового сна,

Вы, мужи силы, князи ополченья,

Будь память ваша мощна и славна!..

...Вас в помощь я зову, певцы сражений,

Вергилий, Ариост, Боярдо, Тасс;

Отец Гомер, неистощимый гений,

Чей сладостный, высокий, чистый глас

Был чудом всех веков и поколений!

Певцы славян, или забуду вас?

Тебя, российского создатель Слова,

Великий сын полуночи седой;

Тебя, могущий, смелый бард Орлова,

Тебя, Державин, честь земли родной!

Его забуду ли, певца Петрова,

Забытого пристрастною толпой?

Бодрись, Шихматов! ждут тебя потомки;

Тебя почтит веков правдивый суд;

Преклонят внуки слух на глас твой громкий;

Увенчан будет лаврами твой труд,

А памятники ложной славы ломки,

Как созданный скудельником сосуд...

Певцы! даруйте звучность и паренье,

И мощь, и быстроту стихам моим:

И возвещу кровавое смятенье,

Твою свирепость, ярый филистим,

Евреев вопль и дивное спасенье,

От господа ниспосланное им!..

...Пусть будет прежний бой поток свирепый,

Который, воздымая звучный рев,

Наполня громким грохотом вертепы.

Кипит, валит обломки скал и древ,

Клокочет, рвет препоны и заклепы,

Летит и падает в бездонный зев, —

Но океан, до облак восходящий

Безбрежным гневом скачущих зыбей.

Трубою страшного суда гремящий,

Несытый пожиратель кораблей —

Бой новый, с воплем бешенства летящий

По грудам тел Иаковлих детей!

Вотще Халев, Иоанафан, Ванея,

Вотще мужей властитель Авенир

Зовут, бодрят бегущего еврея:

Он покидает алчной брани пир;

Бежит, но не спасется, цепенея,

От маха грозных Хамовых секир.

Свирепый гнев тогда схватил Саула;

Тяжелое колебля копие,