«Что, кумушка, беды! – он говорит. —

Ни косточкой не мог нигде я поживиться;

     Меня так голод и морит;

     Собаки злы, пастух не спит,

          Пришло хоть удавиться!» —

     «Неужли?» – «Право так». – «Бедняжка куманёк!

Да не изволишь ли сенца? Вот целый стог:

          Я куму услужить готова».

А куму не сенца, хотелось бы мяснова —

          Да про запас Лиса ни слова.

               И серый рыцарь мой,

          Обласкан по уши кумой,

          Пошёл без ужина домой.

Обоз

          С горшками шёл Обоз,

     И надобно с крутой горы спускаться.

Вот, на горе других оставя дожидаться,

Хозяин стал сводить легонько первый воз.

Конь добрый на крестце почти его понёс,

     Катиться возу не давая;

          А лошадь сверху, молодая,

     Ругает бедного коня за каждый шаг:

          «Ай, конь хвалёный, то-то диво!

          Смотрите: лепится, как рак;

Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво!

          Смелее! Вот толчок опять.

     А тут бы влево лишь принять.

          Какой осёл! Добро бы было в гору

               Или в ночную пору, —

          А то и по́д гору, и днём!

          Смотреть, так выйдешь из терпенья!

Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья!

          Гляди-тко нас, как мы махнём!

          Не бойсь, минуты не потратим,

     И возик свой мы не свезём, а скатим!»

Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь,

     Тронулася лошадка с возом в путь;

     Но только по́д гору она перевалилась,

Воз начал напирать, телега раскатилась;

Коня толкает взад, коня кидает вбок;

          Пустился конь со всех четырёх ног

               На славу;

     По ка́мням, рытвинам пошли толчки,

               Скачки,

Левей, левей, и с возом – бух в канаву!

          Прощай, хозяйские горшки!

Как в людях многие имеют слабость ту же:

     Всё кажется в другом ошибкой нам;

          А примешься за дело сам,

          Так напроказишь вдвое хуже.

Слон на воеводстве

     Кто знатен и силён,

          Да не умён,

Так худо, ежели и с добрым сердцем он.

На воеводство был в лесу посажен Слон.

Хоть, кажется, слонов и умная порода,

     Однако же в семье не без урода:

               Наш Воевода

          В родню был толст,

          Да не в родню был прост;

     А с умыслу он мухи не обидит.

          Вот добрый Воевода видит —

     Вступило от овец прошение в Приказ^[12]:

«Что волки-де совсем сдирают кожу с нас». —

«О плу́ты! – Слон кричит, – какое преступленье!

     Кто грабить дал вам позволенье?»

А волки говорят: «Помилуй, наш отец!

     Не ты ль нам к зи́ме на тулупы

Позволил лёгонький оброк собрать с овец?

     А что они кричат, так овцы глупы:

Всего-то при́дет с них с сестры по шкурке снять;

          Да и того им жаль отдать». —

«Ну, то-то ж, – говорит им Слон, – смотрите!

     Неправды я не потерплю ни в ком:

          По шкурке, так и быть, возьмите;

     А больше их не троньте волоском».

Синица

     Синица на море пустилась:

          Она хвалилась,

     Что хочет море сжечь.

Расславилась тотчас о том по свету речь.

Страх обнял жителей Нептуновой столицы^[13];

          Летят стадами птицы;

А звери из лесов сбегаются смотреть,

Как будет Океан и жарко ли гореть.

И даже, говорят, на слух молвы крылатой,

     Охотники таскаться по пирам

Из первых с ложками явились к берегам,

     Чтоб похлебать ухи такой богатой,

Какой-де откупщи́к и самый тороватый

     Не давывал секретарям.

Толпятся: чуду всяк заранее дивится,

Молчит и, на море глаза уставя, ждёт;

     Лишь изредка иной шепнёт:

«Вот закипит, вот тотчас загорится!»

     Не тут-то: море не горит.

     Кипит ли хоть? – и не кипит.

И чем же кончились затеи величавы?

Синица со стыдом всвояси уплыла;