«Где можно нас, Гусей, несчастнее найти?

          Мужик так нами помыкает,

И нас, как будто бы простых Гусей, гоняет;

     А этого не смыслит неуч сей,

          Что он обязан нам почтеньем;

Что мы свой знатный род ведём от тех Гусей,

Которым некогда был должен Рим спасеньем:

Там даже праздники им в честь учреждены!» –

     «А вы хотите быть за что отличены?»

Спросил прохожий их. – «Да наши предки…» – «Знаю,

          И всё читал: но ведать я желаю,

          Вы сколько пользы принесли?» –

          «Да наши предки Рим спасли!» –

     «Всё так, да вы что сделали такое?» –

«Мы? Ничего!» – «Так что́ ж и доброго в вас есть?

               Оставьте предков вы в покое:

               Им по делом была и честь;

     А вы, друзья, лишь годны на жаркое».

Баснь эту можно бы и боле пояснить –

               Да чтоб гусей не раздразнить.

Свинья

Свинья на барский двор когда-то затесалась;

Вокруг конюшен там и кухонь наслонялась;

     В сору, в навозе извалялась;

В помоях по уши до сыта накупалась:

          И из гостей домой

          Пришла свинья-свиньёй.

«Ну, что ж, Хавронья, там ты видела такого?»

          Свинью спросил пастух:

          «Ведь и́дет слух,

Что всё у богачей лишь бисер да жемчу́г;

А в доме, так одно богатее другого?»

Хавронья хрюкает: «Ну, право, порют

                           вздор.

     Я не приметила богатства никакого:

     Всё только лишь навоз да сор;

А, кажется, уж, не жалея рыла,

          Я там изрыла

     Весь задний двор».

Не дай Бог никого сравненьем мне обидеть!

Но как же критика Хавроньей не назвать,

     Который, что́ ни станет разбирать,

Имеет дар одно худое видеть?

Муха и дорожные

В июле, в самый зной, в полуденную пору,

     Сыпучими песками, в гору,

     С поклажей и с семьёй дворян,

          Четвёркою рыдван^[53]

               Тащился.

Кони измучились, и кучер как ни бился,

     Пришло хоть стать. Слезает с ко́зел он

          И, лошадей мучитель,

С лакеем в два кнута тиранит с двух сторон:

А легче нет. Ползут из колымаги вон

Боярин, барыня, их девка, сын, учитель.

     Но, знать, рыдван был плотно нагружён,

     Что лошади, хотя его трону́ли,

Но в гору по песку едва-едва тянули.

Случись тут Мухе быть. Как горю не помочь?

Вступилась: ну жужжать во всю мушину мочь;

          Вокруг повозки суетится;

     То над носом юлит у коренной^[54],

          То лоб укусит пристяжной,

То вместо кучера на ко́злы^[55] вдруг садится,

               Или, оставя лошадей,

И вдоль и поперёк шныряет меж людей;

Ну, словно откупщик на ярмарке, хлопочет,

          И только плачется на то,

               Что ей ни в чём, никто

               Никак помочь не хочет.

Гуторя слуги вздор, плетутся вслед шажком;

Учитель с барыней шушукают тишком;

Сам барин, позабыв, как он к порядку нужен,

Ушёл с служанкой в бор искать грибов на ужин;

И Муха всем жужжит, что только лишь она

          О всём заботится одна.

Меж тем лошадушки, шаг за шаг, понемногу

          Втащилися на ровную дорогу.

«Ну», Муха говорит: «теперя слава богу!

Садитесь по местам, и добрый всем вам путь;

          А мне уж дайте отдохнуть:

          Меня насилу крылья носят».

Куда людей на свете много есть,

Которые везде хотят себя приплесть

И любят хлопотать, где их совсем не просят.

Орёл и Паук

               За облака Орёл

          На верх Кавказских гор поднялся;

          На кедре там столетнем сел

И зримым под собой пространством любовался.

Казалось, что оттоль он видел край земли:

Там реки по степям излучисто текли;

          Здесь рощи и луга цвели

          Во всём весеннем их уборе;

     А там сердитое Каспийско Море,

Как ворона крыло, чернелося вдали.

«Хвала тебе, Зевес, что, управляя светом,

Ты рассудил меня снабдить таким полётом.

Что неприступной я не знаю высоты»,

          Орёл к Юпитеру^[56] взывает: