— Сергей Георгиевич, получается, преступление раскрыто?

— Боря, версия, как и уравнение, должна удовлетворять всем значениям. А я, например, не знаю, кто и за что убил Лузгину.

— Спишем на естественную смерть.

— Ага, и мать Аржанникова спишем на естественную. Не многовато ли: три трупа?

— Сергей Георгиевич, больше их не будет.

— Уверен?

— А что?

— Боря, последи за Эльгой, беспокоюсь я за нее.

После похорон Аржанникова поминок не было. Устраивать их в лаборатории сочли неудобным — убитого подозревали в краже осмия: прокуратура намеревалась эксгумировать труп его матери. А родственников у Игоря не осталось.

После кладбища Эльга ускользнула от сотрудников и в институт сразу не поехала. Она шла по улице и ей казалось, что в городе так же пусто, как в ее душе.

Лузгина на несколько дней услали в командировку. Игорь, которого она ласково презирала, оказалось, в ее жизни занимал какое-то место. И теперь вокруг стало пустовато, словно разрядился воздух. Укол совести…

Ей казалось, что она каким-то образом повинна в смерти Игоря. Но каким? Хотелось найти истоки этой вины и успокоиться; она нашла, не успокоившись, — виновата в том, что скрыла от следователя просьбу Ираиды украсть осмий. Сказав, возможно, спасла бы Игоря.

И не с кем посоветоваться. Был бы Виталий Витальевич…

Эльгу тянули за рубеж не политические мотивы и не тамошняя комфортность — она не любила российских мужчин. Да мужчин и не было — сплошные мужики. Работают спустя рукава, пьют, без мата не говорят, неряшливы, воспитанием детей не занимаются, за женщинами ухаживать не умеют. Замужние подруги не могли похвастаться семейным счастьем, и что удивляло, они никогда не говорили о любви. До замужества — любовь, после замужества — семейная жизни.

Нет, один мужчина в мире есть, но он в командировке. Она дождется его. Потом переждет его тоску по жене, потому что жена — это прошлое. А прошлое необратимо.

Эльга не поняла, осознанно ли стремилась сюда или ноги бездумно принесли… Кафе, где она была с Лузгиным.

Она вошла так, словно надеялась увидеть Виталия Витальевича. Сегодня народу собралось больше. Из-за чашки кофе не стоило садиться за столик, но бар отсутствовал. Нет, стоило: она хотела ощутить то волшебное состояние, которое пережила здесь с Лузгиным. Один свободный столик нашелся. Она села и заказала чашку кофе. В одиночестве Эльга пробыла несколько секунд: напротив опустился парень с тяжелым лицом и тяжелым взглядом. Заказывал он долго: мясо, водку, пиво…

Эльга смотрела на пустые подсвечники, в которых зажигать свечи запрещали пожарные. В этом кафе они с Лузгиным ели салат из крабов и свиной лангет.

Принесли заказы.

— Ну, будем знакомиться? — предложил парень.

— Не будем.

— И компанию мне не составишь?

— Не составлю.

На свою удачу она увидела, как освободился именно тот столик, где они сидели с Виталием Витальевичем. Эльга вскочила, подошла к официанту и попросила разрешения пересесть за него. Официант кивнул. Она вернулась, чтобы взять сумочку и кофе.

— Дерьма-пирога, — попрощался с ней парень, ухмыльнувшись не только губами, а и широкими ноздрями.

Эльга села за пустой столик и принялась за кофе.

Она подождет. Сорок дней кончаются. Лузгин наверняка срок продлит, может быть, до года. Но она подождет. Потому что его жена ушла в прошлое. То, что было давно, то было давно; то, что было очень давно, того не было.

Кофе сегодня необычное — голова закружилась. От похорон, от мыслей, от волнения. Эльга поскорее допила чашку и хотела уходить, но вышли музыканты — будут играть Гайдна. Нельзя уходить, да и не хотелось…

Она вспомнила, что Лузгин упоминал женщину, которая у. него якобы есть. Врунишка. Она эту соперницу высветила бы интуицией, как радар засекает вражеский самолет. Если и была женщина, то давно. То, что было давно, то было давно; то, что было очень давно, того не было.

Оркестрик заиграл. Но что? Это не Гайдн, это блатная «Мурка». Эльга подозвала официанта:

— Почему они играют блатные песни?

— Они играют «Лунный свет» Дебюсси.

Эльга до рези распахнула глаза — музыканты приплясывали. Или шатались? И подсвечники шатаются. Смешное кофе. От смеха ноги не держат. От этого дурацкого смеха даже затошнило и все кафе завертелось. Эльга глянула на того парня, от которого она пересела, — у него вместо растопыренного носа рос хобот…

Она попробовала встать. Ноги подогнулись. Чтобы удержаться, Эльга схватилась за сумочку…

Сперва тело вновь осело на стул, а затем плотный туман стукнул в голову с такой силой, что Эльга свалилась на пол, словно ее ударили в темечко.

Она не поняла, что с ней, сколько прошло времени, где она и очнулась ли. Топчан, покрытый белой простыней, на котором она лежит. Над ней склонились двое: мужчина в милицейской форме и женщина в белом халате.

— Говорить можете? — спросила женщина.

— Да. — И Эльга села. — Где я?

— В вытрезвителе.

— Что со мной?

— Многовато приняла наркоты, — усмехнулся милиционер.

— Я вообще не принимала.

— Анализ крови показал.

Эльга спустила ноги на пол и сделала рывок, намереваясь встать. Милиционер удивился:

— Куда?

— Домой.

— Нет, гражданка, не домой, а в ИВС.

— Что такое ИВС?

— Изолятор временного содержания.

— Изолятор… Это больница?

— Это камера для заключенного. Тюрьма, короче.

Видимо, Эльгино лицо так исказилось, что женщина в белом халате бросила скороговоркой:

— Девушка, успокойся, говори правду, и там разберутся.

— Какую говорить правду?

Милиционер встал, посчитав разговор оконченным, и чтобы подтвердить это, да и правду обозначить, сказал резко:

— В твой сумочке обнаружен героин и психотропы.

Рябинин вызвал в качестве свидетеля девицу, ехавшую в автомобиле со знакомым, который сбил человека. Девица по повестке не явилась. Следователь задумался: нет, не над тем, что не пришла — дело обычное, — а над своим возрастом. Все чаще он упирался в собственное непонимание — себя, разговорных выражений, людских поступков…

Девица ехала в автомобиле «ягуар ХК8». Что за машина, откуда, чья? Гоночная, что ли? Почему милицейское дело передали в прокуратуру — из-за редкой марки автомобиля? И кстати, что такое платок бандана? И уж совсем поставила в тупик официальная бумага, которая пришла вместо свидетельницы. Рябинин перечитал еще раз, третий: «… нет возможности явиться в прокуратуру, поскольку она будет пробоваться на участие в международном компьютерном ток-шоу пользователей глобальной сети элитного ин-тернет-мега-клуба». Во!

Свободная минута! При полном-то сейфе уголовных дел? Свободная минута не у следователя — свободная минута у души. Рябинин позвонил майору:

— Боря, я устарел.

— Постарели?

— Именно, устарел. Спрашиваю у разбитной девицы ее домашний адрес. А она мне «дабл-ю, дабл-ю, ру».

— Вышпандоривалась.

— Боря, я не умею работать на компьютере.

— Потому что у вас его нет.

— Боря, у меня впечатление, что теперь растят хлеб, несут яйца, строят дома и воспитывают детей компьютеры.

— Не знаю насчет яиц, а розыском занимаемся мы, живые оперативники.

Рябинин помолчал и признался:

— Непонимание реалий жизни делает меня неубедительным. Воришке не смог объяснить, что «работать» и «заниматься бизнесом» не одно и то же.

— И не объясните, потому что никто не хочет работать, а все хотят заниматься бизнесом.

Рябинин приглушил голос почти до шепота:

— Боря, только тебе признаюсь… В сексе совсем запутался. Вчера видел передачу. Нормальная с виду девушка, даже симпатичная, на всю страну рассказывала про свои ночные оргазмы. Как же она утром выйдет на улицу?

Леденцов расхохотался. Было над чем: пяти десятилетний старший следователь прокуратуры — наивный человек. Над наивностью смеялись как над глупостью. Блатные звали их коротким словом — лох. И обирали с радостью. Один Рябинин восхищался наивностью, потому что наивность — это умение видеть мир прекрасным.