— Да, приходил муж.

— Он же давно умер…

— Да, но приходил. И не смотри на меня как на полоумную.

— Ну да, приходил, — согласилась подруга.

Ирину Владимировну взяла слабая злость: своим покладистым согласием Людмила как бы подтверждала сумасшествие подруги и переводила разговор в другую плоскость общения — общения с больной. Но злость тут же ее покинула вместе с волей — упав головой на диванную спинку, она расплакалась. И в квартире началась тихая суматоха. Людмила поила подругу корвалолом, а сама пила крепкий чай; Ирина Владимировна плакала, а Людмила принялась за корвалол; Ирина Владимировна попросила сделать кофе, а Людмила начала плакать…

Успокоились они не скоро. В конце концов сели рядом на диване, где Ирина Владимировна рассказала все подробно и по порядку. То ли обилие кофеина с корвалолом, то ли женские нервы истощились, то ли сработало глубинное человеческое стремление найти выход, но подруги стали думать и рассуждать здраво.

— Муж у двери мог тебе просто привидеться, — решила Людмила.

— Так явственно?

— Ирина, мы отстали от цивилизованного мира. Во всех странах есть службы наблюдения за привидениями. Если бы у нас была такая служба, ты сходила бы к ним и получила информацию.

— Привиделось… А телефонный звонок?

— Прислышалось.

— Как это может быть?

— Ирина, жизнь набита тайнами, о которых мы даже не подозреваем. Вот я читала… Двух кошек, живших вместе, развезли в разные концы города. И одну ударяли током. Представляешь, вторая кошка тоже вскрикивала от боли.

Людмила видела, что эти доводы лишь задевают подругу, отлетая в пустоту. Ее следовало успокоить, хотя бы оживить глаза, хотя бы согнать со щек прозрачную бледность.

— Ирина, многие великие люди сталкивались с подобной проблемой.

— Какие великие люди?

— Пушкин верил в приметы и угадывал события.

— Пушкин был умным человеком с высокой интуицией. Других великих людей Людмиле вспомнить не удалось. Зато удалось прийти к правильной мысли: успокоить надо не примерами великих людей, а примерами собственными.

— Ирина, я живу отдельно от родителей. Когда мать умерла… Да ты помнишь… Готовились к похоронам, как и положено. Все зеркала в их квартире я занавесила. Ночью сплю у себя дома и меня как кто толкнул: «Сходи и покрой зеркала». Я даже проснулась. Странно, зеркал a-то мною были занавешены. И что? Утром прихожу к ним, а зеркало в ванной открыто. Отец, оказывается, брился.

И она глянула на подругу, спохватившись: не успокаивает, а нагнетает. Якобы существуют потусторонние силы. Тему следовало закрыть и подругу отвлечь. Бабскими разговорами, жизненными мелочами, политическими дрязгами… Перед ее глазами как бы побежал газетно-журнальный частокол заголовков. Одна сенсация хлеще другой, одна мода непонятнее другой.

— Ирина, если человеку кажется то, чего нет, куда надо идти?

— В церковь.

— Нет, к врачу.

— К какому?

— К психиатру.

— Люда, только не проговорись Виталию, — попросила Ирина Владимировна.

Осмотревшись в квартире, Лузгин заподозрил неладное, прежде всего по лекарственному запаху:

— Ирина, что случилось?

— Людмила была, — отозвалась жена.

— И это она выпила пузырек корвалола? — не поверил Лузгин.

Жена лежала на диване. Бледное лицо от голубой подушки слегка голубело. Он нагнулся, вглядываясь в ее черты. Какие они: любимые, безразличные, родные, чужие? Ирина Владимировна улыбнулась:

— Сейчас накормлю.

— Лежи, я только кофе.

Она все-таки встала и дождалась, когда он примет душ и переоденется. Обычно кофе Лузгин пил в своем кабинете, ровно две чашки, не спеша, перелистывая журналы и делая какие-то трех-четырехсловные записи. Но сейчас прошел на кухню, чтобы Ирине не бегать туда-сюда. Ей кофе запретили врачи, поэтому она лишь смотрела, как пьет он.

— Виталий, я давно не видела, как ты ешь. Утром бутерброд, вечером кофе…

— У нас на работе хорошая столовая.

— Виталий, помнишь кофточку, в которой я была, когда мы познакомились?

— Еще бы.

— Смотрю, а на груди мокрое пятно.

— Облила.

— Я не ношу ее, висит в шкафу.

— Случайно брызнула.

— Да? Утюгом высушила и повесила на место. На второй день опять мокрая.

— Значит, с потолка.

— Шкаф сухой, даже пыльный. Я еще раз кофточку отгладила. Вчера смотрю — грудь опять мокрая.

— Иринушка, твоя мнительность.

— Нет.

— Ну, остается полтергейст.

— И знаешь, какое место намокает? Напротив сердца. Худой сигнал, Виталий.

— Потому что постоянно думаешь о своей болезни.

Выше всего Лузгин ценил ум. И ум другого человека, естественно, измерял сопоставлением со своим умом. Его критерием дружбы было единомыслие. Познакомившись с Ириной, он возрадовался — единомышленница. Время шло. Лузгин стал замечать, что с женой совпадают взгляды даже на то, чего она не знала и о чем слыхом не слыхивала. Ее ум мог существовать только рядом с его умом. Лузгин догадался: Ирина постигает его мысли и настроение не умом, а интуицией. Именно тогда он усомнился в ней, в интуиции, в явлении, которое должно быть тонким и непознаваемым. А это всего лишь угадывание?

— Виталий, может, пригласить батюшку?

— Зачем?

— Освятить, изгнать…

— Не выдумывай.

Ирина Владимировна улыбнулась. Наверное, так улыбается человек в осеннем саду от увиденной красоты и прилившей грусти. Когда-то она записывала его мысли даже при гостях — есть толстый блокнот, — а теперь он не может понять ее состояния. Дочь далеко. Их осталось двое, двое близких людей: муж да подруга. Муж уже не в счет, подруга вечно занята… А женщину непременно кто-то должен любить. А если некому? Тогда сама себя. А если она сама себя не любит, так кто же ее полюбит?

Но муж не в счет.

— Виталий, у вас на работе есть солярий?

— Зачем же…

— Где ты так загорел?

Он нервно провел ладонью по побуревшим щекам.

— Иногда гуляю в обеденный перерыв по кладбищу.

— Виталий, у мужчины должна быть только одна работа.

— У меня одна, — удивился он.

— И только одна женщина, — добавила она.

— Почему? — вырвался у него неразумный вопрос.

— Потому что все втрое — это уже суррогат.

— К чему говоришь?

Лузгину показалось, что правая рука, державшая чашку, мелко дрогнула; он взял чашку левой, но и она держалась некрепко — пришлось локтем упереться в стол. Но Ирина Владимировна этого не заметила, потому что думала о другом. Не расспросил, как она провела день, что ела-пила, как себя чувствует, зачем приходила Людмила…

— Виталий, я знаю не только о том, что у тебя есть женщина, но даже знаю, с какого числа.

— Кто тебе сказал? — вырвалось у него, потому что он мог утаивать, но не мог хитрить.

— В тот день ты подал мне кофе в кровать.

— Но отсюда не вытекает…

— Вытекает. Заговорила твоя совесть — чувство вины.

Лузгину показалось, что волна чего-то теплого и тоскливого окатила его с головы до ног. Жалость… Любому человеческому чувству можно найти аналог в поведении животных: любовь — секс, родительские чувства — продолжение рода, дружба — стадность… И только аналога жалости нет: звери жалости не знают. Откуда же она у человека? От разума, от интеллекта, ибо каждому бывает больно.

— Ирина, что бы ни случилось, я тебя никогда не брошу.

Он хотел добавить слов, она хотела что-то сказать… Он бы объяснил… Они бы разговорились, и неизвестно, чем бы кончился разговор и по какому бы пути пошла их жизнь…

Но в комнате давно надрывался телефон. Лузгин успел ответить:

— Слушаю!

— Виталий Витальевич, хорошо, что я вас поймал, — сказал завлаб своим тяжелым, с одышкой голосом.

— В чем дело?

— Немедленно приезжайте в лабораторию.

— Десять вечера… В машине бак пустой…

— Берите такси, но немедленно!

— Да что случилось-то?

— Осмий украли.

— То есть… как это украли?