— Он должен был спросить разрешения у дамы.

Беспокойство Эльги перешло в страх, когда машина въехала в палисадничек и стала у серого четырехэтажного особняка. Курящий вор открыл дверцу, свободно вышел, размял плечи и пошел в здание. За ним ушел и водитель. Только рыжий ждал ее появления из машины. Эльга уже не сомневалась, что похищена какой-то мафией; задрожавшей рукой открыв дверцу не ту, у которой ждал рыжий, а противоположную, она ступила на землю и, перепрыгнув куст, побежала к проспекту: Ей казалось, что она несется со скоростью автомобиля, и не так испугалась, как удивилась, когда рыжеволосый пошел с ней рядом.

— Мадам, к чему приколы? — И взял ее под руку, как механический манипулятор берет деталь.

— Отпустите меня!

— Вас ждет шеф, — пообещал он, почти втолкнул в здание и провел в конец коридора.

Остановились они у двери с табличкой «Ст. следователь С. Г. Рябинин». Рыжий девушку придержал, усадив на коридорный стул.

— Рябинин занят, подождем.

— Да где я?

— В прокуратуре.

Следователь прокуратуры Рябинин слишком часто протирал очки, на капитане накал разговора внешне никак не отражался. В маленьком кабинете было душно: из открытой форточки почти не тянуло, да и как тянуть, если на улице еще теплее. Рябинин был в пиджаке, потому что редко его снимал; Оладько не снимал легкую куртку, потому что под ней висел пистолет.

— Взорвут предпринимателя, — Рябинин взмахнул руками, показывая, как взрывают, — и уголовный розыск бегает по городу зигзагами…

— Главным образом пятнадцатый отдел ГУВД бегает, — перебил капитан.

— А украли ребенка, какой отдел бегает?

— Я бегаю.

— По-моему, кража младенца по тяжести преступления равнозначна убийству.

Разговор вышел напряженным оттого, что похищение детей в последнее время выросло до состояния проблемы. В их районе на частной квартире функционировал тайный родильный дом: мамашам за рожденного и оставленного ребенка платили по тысяче долларов. Зимой Леденцов накрыл одно агентство, продававшее ребят за границу по двадцать тысяч долларов за ребенка. В государственном родильном доме уже дважды объявляли женщинам, что они родили мертвых детей, — живехоньких младенцев продавали в руки заказчицы. В городе висели объявления «Семья усыновит будущего ребенка».

— Что есть? — спросил Рябинин.

— Свидетели и убедительный портрет. Сперва сделали фоторобот, а потом поработал художник.

Капитан рассказал про допросы двух парней и работников булочной и положил на стол размноженный портрет. На Рябинина из-под, вернее, из-за растрепанных волос смотрели большие пустые глаза: художник смог сделать портрет, но не смог наполнить его взгляд смыслом.

— А коляска? — спросил Рябинин.

— Брошена в сквере. Отпечатки пальцев смазаны.

— Версия?

— Навалом. Первая: ребенок на продажу.

— Кто этим промышляет, у того не только прикид богатый, но и машина есть.

— Религиозная секта.

— Нет их в нашем районе, да и в городе не слышно.

— Лишилась своего ребенка во время родов.

— Она, вроде бы, не первой молодости, — опять усомнился следователь.

— Или умер собственный ребенок.

— Как замена? Вряд ли мать, пережившая горе, причинит подобное же горе другой матери.

— Ну, а с целью мести?

— Из показаний свидетелей вытекает, что похитительница оживилась не тогда, когда увидела мамашу, а когда увидела ребенка.

— Если месть отпадает, то моя последняя версия… Часто воруют детей, чтобы доказать мужику, что родила от него.

Рябинин кивнул согласно, но глубоким печальным вздохом задробил и это предположение:

— Глянь на портрет внимательно.

Капитан глянул, хотя смотрел на него вторые сутки. Длинные волосы, большие глаза… Ведь не фотография.

— Замечаешь асимметричность черт лица?

— Ну, рука художника дрожала.

— Капитан, боюсь, ты упустил версию самую вероятную и для нас наихудшую.

— Какую же?

— Душевнобольная.

— Я спрашивал: ребятам она показалась в порядке. Поступки и мотивы душевнобольной непредсказуемы. Никакой версии не построишь. — Вопреки рекомендациям учебников по криминалистике и уголовному процессу работать одновременно по нескольким версиям Рябинин давно отказался. Версии могут сосуществовать, но работать надо по самой плодотворной.

— Сергей Георгиевич, ваши волосы лохматы, а черты лица тоже асимметричны, — улыбнулся Оладько.

— Потому что у меня в сейфе более двадцати уголовных дел.

Капитан пригладил свои волосы, через которые все просматривалось: солнце ли их выжигало, время ли выщипывало? Он встал — ему было не до психоанализа. Надо искать ребенка. Да и майор Леденцов вошел в кабинет с какой-то девицей и вытеснил капитана.

Рябинин улыбнулся: после сурового оперативника, после нудного разговора, после прокуренного воздуха — аромат летних духов и девушка, словно сошедшая с подиума, по пути кое-что на себя набросившая. Майор эту сладкую улыбку решил пресечь, положив перед следователем донесение агента. Рябинин прочел и улыбку не потерял, но она стала резиновой гримасой.

— За что меня забрали? — спросила Эльга.

— Пока вызвали в качестве свидетеля.

— Вызвали? — удивилась она.

Майор не понял:

— Гражданка Вольпе, вам бы хотелось получить повестку, которую, скажем, вынула из почтового ящика ваша мама?

— Но к чему устроили театр?

— Лучше, если бы мы пришли в приемную? Или стали бы задерживать на улице, среди толпы и добровольных заступников? Или в метро, в набитом вагоне?

Эльга не ответила. Майор сел в сторонке, добавив:

— Или бы стали отстреливаться.

— Я?

— Садитесь, гражданка, — предложил Рябинин, разворачивая бланки протоколов. — Паспорт, пожалуйста.

Рябинин заполнял анкетную сторону протокола допроса и думал о первом впечатлении. Из чего оно складывается о человеке? Из его одежды, взгляда, слов, тона, мимики… И главное, первое впечатление зависит от свежести взгляда того, кто смотрит. Следователь был уверен, что предстоящие ее показания уже ничего не добавят к тому, что он определил взглядом.

— Зачем вам понадобился младенец?

Она вспыхнула и вцепилась в собственную сумку, словно ее хотели отобрать:

— Зачем… Не все помню… Детали…

— Без деталей, — помог майор.

— Знаете, что сказал Марк Твен? — добавил Рябинин. — «Если вы говорите правду, вам ничего больше не надо помнить».

Но Эльга молчала не потому, что хотела что-то скрыть, а потому, что ее правда потянула бы за собой цепь скрытых отношений. А майор примеривал фотопортрет к ее лицу: или не она, или слишком изменила внешность.

— Начните с Лузгина, — предложил Рябинин.

— Между нами ничего нет!

— А любовь — это ничего? — воспользовался следователь оперативными данными.

— Меня забрали за любовь?

— Вас задержали по подозрению в похищении ребенка, — отрезал Рябинин, чтобы придать допросу энергию.

— Можете пригласить адвоката, — добавил энергии майор.

— Меня… за ребенка?

— Где вы были вчера в первой половине дня?

— На работе, у себя в приемной.

— Кто это может подтвердить?

— Завлаб, Аржанников, все…

Парадокс, но это мог подтвердить и Рябинин, да и майор мог. Человек, долго работавший на следственно-оперативной стезе, как правило, определял преступника каким-то еще неизученным чутьем.

— Вольпе, зачем же вам потребовался младенец?

— Не требовался, — пролепетала она.

— Неправда!

От сурового тона, который так не шел интеллигентному лицу следователя, от какого-то угрожающего шевеления майора, чем-то звякнувшего, как собака в будке, Эльгу пронзил холодок. Она рассказала про Ираиду, про воду приворотную и про воду дьявольскую, избегая упоминать имя Лузгина.

— Кто вам достал приворотную воду?

— Аржанников, в морге.

— Ну, а воду дьявольскую решили добыть сами?

— Что вы! Я отказалась от этой идеи: не помогла приворотная, не поможет и дьявольская.