Прилетают жары-птицы

Из ручья воды испить;

Тут и будем их ловить“.

И, окончив речь к Ивану,

Выбегает на поляну.

Что за поле! Зелень тут

Словно камень изумруд,

Ветерок над нею веет,

Так вот искорки и сеет,

А по зелени цветы

Несказанной красоты.

А на той ли на поляне,

Словно вал на океане,

Возвышается гора

Вся из чистого сребра.

Солнце летними лучами

Красит всю её зарями,

В сгибах золотом бежит,

На верхах свечой горит.

Вот конёк по косогору

Поднялся на эту гору,

Вёрсту, другу пробежал,

Устоялся и сказал:

„Скоро ночь, Иван, начнётся,

И тебе стеречь придётся.

Ну, в корыто лей вино

И с вином мешай пшено.

А чтоб быть тебе закрыту,

Ты под то подлезь корыто,

Втихомолку примечай,

Да смотри же, не зевай.

До восхода, слышь, зарницы

Прилетят сюда жар-птицы

И начнут пшено клевать

Да по-своему кричать.

Ты, которая поближе,

И схвати её, смотри же!

А поймаешь птицу-жар —

И кричи на весь базар;

Я тотчас к тебе явлюся“.

„Ну, а если обожгуся? —

Говорит коньку Иван,

Расстилая свой кафтан. —

Рукавички взять придётся:

Чай, плутовка больно жгётся“.

Тут конёк из глаз исчез,

А Иван, кряхтя, подлез

Под дубовое корыто

И лежит там как убитый.

Вот полночною порой

Свет разлился над горой,

Будто полдни наступают:

Жары-птицы налетают;

Стали бегать и кричать

И пшено с вином клевать.

Наш Иван, от них закрытый,

Смотрит птиц из-под корыта

И толкует сам с собой,

Разводя вот так рукой:

„Тьфу ты, дьявольская сила!

Эк их, дряни, привалило!

Чай, их тут десятков с пять.

Кабы всех переимать^[74] —

То-то было бы поживы!

Неча молвить, страх красивы!

Ножки красные у всех,

А хвосты-то – сущий смех!

Чай, таких у куриц нету.

А уж сколько, парень, свету —

Словно батюшкина печь!“

И, скончав такую речь

Сам с собою под лазейкой,

Наш Иван ужом да змейкой

Ко пшену с вином подполз —

Хвать одну из птиц за хвост.

„Ой! Конёчек-горбуночек!

Прибегай скорей, дружочек!

Я ведь птицу-то поймал!“ —

Так Иван-дурак кричал.

Горбунок тотчас явился.

„Ай, хозяин, отличился! —

Говорит ему конёк. —

Ну, скорей её в мешок!

Да завязывай тужее;

А мешок привесь на шею,

Надо нам в обратный путь“.

„Нет, дай птиц-то мне пугнуть! —

Говорит Иван. – Смотри-ка,

Вишь, надселися^[75] от крика!“

И, схвативши свой мешок,

Хлещет вдоль и поперёк.

Ярким пламенем сверкая,

Встрепенулася вся стая,

Кругом огненным свилась

И за тучи понеслась.

А Иван наш вслед за ними

Рукавицами своими

Так и машет и кричит,

Словно щёлоком облит.

Птицы в тучах потерялись;

Наши путники собрались,

Уложили царский клад

И вернулися назад.

Вот приехали в столицу.

„Что, достал ли ты Жар-птицу?“ —

Царь Ивану говорит,

Сам на спальника глядит.

А уж тот, нешто от скуки,

Искусал себе все руки.

„Разумеется, достал“, —

Наш Иван царю сказал.

„Где ж она?“ – „Постой немножко,

Прикажи сперва окошко

В почивальне^[76] затворить,

Знашь, чтоб темень сотворить“.

Тут дворяна побежали

И окошко затворяли.

Вот Иван мешок на стол:

„Ну-ка, бабушка, пошёл!“