В течение двух лет Маккинли терпеливо вел переговоры с Испанией, сдерживая внутреннее давление, требующее войны. Отменив давнее признание Америкой испанского суверенитета, он стремился путем неуклонного усиления дипломатического давления положить конец жестоким мерам Вейлера и вытеснить Испанию с Кубы без войны. На какое-то время ему это удалось. Мадридское правительство отозвало Вейлера и пообещало кубинцам автономию. Но его успех был иллюзорным. К этому времени Испания была готова уступить некоторую часть самоуправления. Но повстанцы, потратившие много крови и сокровищ, не хотели ничего иного, кроме полной независимости. Испанские чиновники опасались, что отказ от «вечно верного острова», последнего остатка их некогда славной американской империи, приведет к падению правительства и, возможно, монархии. Они пытались удержать Соединенные Штаты, проводя политику «промедления и диссимуляции», обманывая себя тем, что все как-нибудь обойдется.^[738]

Два инцидента в начале 1898 года поставили две страны на грань войны. 9 февраля газета Херста New York World опубликовала письмо Энрике Дюпюи де Лома, испанского министра в Вашингтоне, друзьям на Кубе, в котором Маккинли описывался как слабый и претендующий на толпу человек и цинично отзывался об обещаниях Испании провести реформы на Кубе. Конечно, это было частное письмо, и сами американцы публично говорили о Маккинли гораздо худшие вещи. Но в накаленной атмосфере 1898 года это «Худшее оскорбление Соединенных Штатов за всю их историю», как гиперболически озаглавила его одна газета, вызвало народное возмущение. Что ещё более важно, циничные комментарии де Лома о реформах заставили Маккинли усомниться в доброй воле Испании.^[739] Менее чем через неделю линкор USS Maine загадочным образом взорвался в гавани Гаваны, в результате чего погибли 266 американских моряков. Катастрофа почти наверняка произошла в результате внутреннего взрыва, но американцы возложили ответственность на другое место. «Помните „Мэн“, к черту Испанию» стало популярным призывом. Не удосужившись изучить факты, пресса возложила вину за взрыв на Испанию. Театральные зрители плакали, топали ногами и ликовали, когда звучали патриотические песни. Джинго заворачивались во флаги и требовали войны. Когда Маккинли призвал к сдержанности, его сожгли в чучеле. Конгресс угрожал взять дело в свои руки и признать кубинских повстанцев или даже объявить им войну.^[740]

Последние попытки Маккинли достичь своих целей без войны не увенчались успехом. Формулируя свои требования на языке дипломатии, чтобы оставить возможность для маневра, он настаивал на том, что Испания должна уйти с Кубы или столкнуться с войной. В Испании также росла оппозиция уступкам. Испанцы возмущались тем, что на них возлагают вину за события на острове Мэн. Угроза американской интервенции на Кубе вызвала среди студентов, городского среднего класса и даже некоторых представителей рабочего класса всплеск патриотизма, не похожий на тот, что был в Соединенных Штатах. Джингоистский дух отмечал корриды и фиесты. Уличные демонстрации потрясли крупные иберийские города. В Малаге разъяренные толпы забросали камнями консульство США под крики «Viva Espana! Muerte a los Yanques! Abajo el armisticio!». Как и в Соединенных Штатах, народное возмущение вызвала пресса.^[741] Опасаясь за своё выживание и даже за монархию, правительство признавало, что не сможет выиграть войну с Соединенными Штатами, и боялось катастрофических последствий. Однако в соответствии с духом эпохи оно предпочло честь войны позору капитуляции. Оно предложило уступки в последнюю минуту, чтобы выиграть время, но отказалось капитулировать по основному вопросу.

Поскольку он оставил скудные письменные свидетельства, трудно определить, почему Маккинли в конце концов решился на войну. Понятно, что он был чувствителен к нарастающему политическому давлению и уязвлен обвинениями в бесхребетности. Но, похоже, он нашел другие, более веские причины для действий. Историки резко расходятся во мнениях относительно состояния повстанческого движения: одни утверждают, что повстанцы были близки к победе, другие — что война зашла в кровавый тупик.^[742] Маккинли считал неприемлемой любую из этих перспектив. Триумф повстанцев угрожал американской собственности и инвестициям, а также окончательному контролю США над Кубой. Воспоминания о другой карибской революции, произошедшей столетием ранее, ещё не умерли, и в глазах некоторых американцев Куба вызывала мрачный призрак второго Гаити. Продолжение патовой ситуации чревато новыми разрушениями на острове и неспокойной обстановкой внутри страны. Таким образом, не столько возбужденная общественность заставила слабого президента ввязаться в ненужную войну, сколько Маккинли выбрал войну для защиты жизненно важных интересов США и устранения «постоянной угрозы нашему миру» в районе «прямо у нашей двери».^[743] Двусмысленная манера, в которой администрация вступила в войну, выдавала твердость её намерений. Как и положено, президент не обратился к Конгрессу с просьбой о принятии декларации. Напротив, он позволил законодателям взять инициативу в свои руки — единственный случай в истории США, когда это произошло. Он стремился к «нейтральной интервенции», которая оставила бы ему максимальную свободу действий на Кубе. Его сторонники в Конгрессе предупреждали, что было бы «серьёзной ошибкой» признавать «народ, о котором мы практически ничего не знаем». Они утверждали, что президент должен быть в состоянии «настаивать на таком правительстве, которое принесёт практическую пользу Соединенным Штатам». Маккинли успешно противостоял тем фанатикам, которые стремились совместить интервенцию с признанием независимости Кубы. Но он не смог помешать принятию так называемой Поправки Теллера, согласно которой Соединенные Штаты не будут аннексировать Кубу после окончания войны. Поправка исходила от разных сил: тех, кто выступал против аннексии территории с большим количеством негров и католиков, тех, кто искренне поддерживал независимость Кубы, и представителей отечественного сахарного бизнеса, включая спонсора — сенатора Генри Теллера из Колорадо, который опасался конкуренции со стороны Кубы. Маккинли не понравилась поправка, но он согласился. Кубинцы оставались недоверчивыми, предупреждая, что американцы — «народ, который не работает просто так».^[744]

III

По современным военным меркам война 1898 года была не слишком успешной. С американской стороны последние остатки добровольчества и любительства XIX века столкнулись с зарождающимся военным профессионализмом XX века, породив путаницу, бесхозяйственность, а порой и комическую оперу. Добровольцы откликнулись в таком количестве, что их не смогла принять склеротическая военная бюрократия. Большое количество солдат томилось в убогих лагерях, где они сражались друг с другом и в конечном итоге дрейфовали домой. Американцы прибыли на Кубу под тропическим летним солнцем в шерстяных мундирах, оставшихся со времен Гражданской войны. Их кормили консервированной говядиной, которую называли то «бальзамированной», то «тошнотворной». Американский командующий, генерал Уильям Шафтер, весил более трехсот фунтов и напоминал «плавучую палатку». Для посадки на лошадь ему потребовалась сложная система канатов и шкивов — настоящий подвиг инженерной смекалки.

Война 1898 года, Карибский театр военных действий

Несмотря на неумелость и бесхозяйственность, победа далась легко, заставив журналиста Ричарда Хардинга Дэвиса заметить, что Бог заботится о пьяницах, младенцах и американцах. С одобрения Маккинли помощник министра военно-морского флота Теодор Рузвельт приказал флоту адмирала Джорджа Дьюи направиться к Филиппинам. В разгромной победе, которая задала тон войне и стала её символом, шесть новых военных кораблей Дьюи разгромили дряхлую испанскую эскадру в Манильской бухте, вызвав бурные празднования на родине, закрепив гибель испанской империи на Филиппинах и создав возможность и энтузиазм для экспансионизма. Победа на Кубе далась не так легко. Силы Соединенных Штатов высадились возле Сантьяго без сопротивления, что было результатом как удачи, так и замысла. Но при продвижении вглубь острова они встретили упорное сопротивление испанцев, а при взятии города понесли большие потери от огня испанцев и особенно от болезней. Измотанные трехлетней борьбой с кубинцами, испанские войска не имели ни малейшего желания вступать в бой с новыми американскими войсками. Нехватка продовольствия, растущие долги, политический беспорядок и явное отсутствие поддержки со стороны европейских великих держав подорвали энтузиазм Испании к войне.^[745] Американским войскам потребовалось менее четырех месяцев, чтобы завоевать Кубу (как раз в тот момент, когда болезни начали уничтожать силы вторжения). Победа обошлась всего в 345 убитых в бою, 5000 погибших от болезней и примерно в 250 миллионов долларов.