II
То, что когда-то называли испано-американской войной, стало ключевым событием переломного десятилетия, воплотившим в жизнь «большую политику» и обозначившим Соединенные Штаты как мировую державу. Немногие события в истории США были настолько овеяны мифами и фактически тривиализированы. Само название книги, разумеется, является ошибочным, поскольку в нём не упоминаются Куба и Филиппины — ключевые участники конфликта. Несмотря на четыре десятилетия «ревизионистской» науки, в популярной прессе продолжают приписывать войну сенсационной «желтой прессе», которая якобы привела в военное бешенство невежественную общественность, которая, в свою очередь, подтолкнула слабых лидеров к ненужной войне.[728] Сама война была сведена к комической опере, а её последствия отвергнуты как отклонение. Такое отношение подрывает понятие войны по расчету, позволяя американцам держаться за идею собственных благородных целей и избавляя их от ответственности за войну, которую они стали считать ненужной, и за результаты империализма, которые они стали считать неблаговидными.[729] Подобные интерпретации также не учитывают, насколько война и её последствия представляли собой логическое завершение основных тенденций во внешней политике США XIX века. Это был не столько случай, когда Соединенные Штаты почти случайно пришли к величию, сколько случай, когда они сознательно и целенаправленно шли к своей судьбе.[730]
Война выросла из революции на Кубе, которая во многом стала результатом географической близости острова к США и его экономической зависимости от них. Как и в случае с гавайской революцией, ключевую роль сыграла тарифная политика США. Договор о взаимности с Испанией 1890 года вызвал экономический бум на острове. Но тариф Вильсона-Гормана 1894 года, лишив кубинский сахар привилегированного положения на американском рынке, привел к экономическому опустошению и вызвал широкие политические волнения. Революционные настроения тлели уже давно. В 1895 году такие изгнанники, как поэт, романист и лидер патриотов Хосе Марти, вернулись из США, чтобы разжечь восстание. Обеспокоенные возможными планами США в отношении Кубы, Марти, Масимо Гомес и Антонио Масео стремились к быстрой победе, проводя политику выжженной земли — «отвратительного опустошения», как они её называли, — стремясь превратить Кубу в пустыню и тем самым изгнать Испанию с острова. Испанский генерал Валериано «Мясник» Вейлер в ответ начал проводить жестокую политику «примирения», загоняя крестьян в укрепленные районы, где их можно было контролировать. Результаты оказались катастрофическими: 95 тысяч человек умерли от болезней и недоедания. С другой стороны, погода, болезни и кубинское оружие нанесли страшный урон молодым и плохо подготовленным испанским войскам: по оценкам, ежегодно погибало тридцать пять тысяч человек. Повстанцы использовали мачете с особенно ужасающим эффектом, заваливая сахарные и ананасовые поля головами испанских солдат.[731]
С самого начала эта жестокая повстанческая война оказала огромное влияние на Соединенные Штаты. Со времен Джефферсона экономическое и стратегическое значение Кубы делало её объектом внимания США. Подобно Флориде, Техасу и Гавайям, остров был американизирован в конце XIX века. Кубинская элита все чаще получала образование в Соединенных Штатах. К концу века Соединенные Штаты доминировали на Кубе в экономическом плане. Экспорт в Соединенные Штаты увеличился с 42 процентов от общего объема в 1859 году до 87 процентов в 1897 году. Инвестиции Соединенных Штатов оценивались в 50 миллионов долларов, торговля — в 100 миллионов долларов. Война угрожала принадлежащим американцам сахарным поместьям, шахтам и ранчо, а также безопасности граждан США. Хунта, в основном находившаяся во Флориде и Нью-Йорке и возглавляемая кубинскими эмигрантами, некоторые из которых были гражданами США, неустанно лоббировала идею «Куба Либре», продавала в США военные облигации и контрабандой ввозила на остров оружие. Кубинцы, натурализованные как граждане США, вернулись, чтобы сражаться. Неудивительно, что кубинцы неоднозначно восприняли помощь США. Некоторые консервативные лидеры не верили в способность своих народов управлять собой и опасались хаоса, если к власти придут африканцы, бывшие рабы. Они были согласны на опеку США, даже на аннексию, чтобы сохранить свои позиции и собственность. Другие, такие как Марти, Гомес и Масео, хотя и жаждали американской поддержки, опасались, что военное вмешательство может привести к господству США. «Менять хозяев — значит не быть свободным», — предупреждал Марти.[732]
«Желтая пресса» (названная так в честь «Желтого малыша», популярного карикатурного персонажа, который появлялся на её новых цветных страницах) помогла сделать Кубу предметом гордости в Соединенных Штатах. Массовая газета появилась в 1890-х годах. Нью-йоркские ежедневники Уильяма Рэндольфа Херста и Джозефа Пулитцера вступили в ожесточенную конкурентную борьбу, в которой было мало сдерживающих факторов и меньше угрызений совести. Они охотно распространяли истории, предоставленные хунтой. Талантливые художники, такие как Фредерик Ремингтон, и писатели, такие как Ричард Хардинг Дэвис, изображали революцию как простую моральную пьесу, в которой свободолюбивых кубинцев угнетают злые испанцы.[733] Желтая пресса, несомненно, способствовала созданию военного духа, но американцы в тех районах, где она не распространялась, также сильно симпатизировали Кубе. Например, газета Dubuque, Iowa, Times обратилась к «людям, в груди которых горит огонь патриотизма», с призывом «уничтожить испанских собак».[734] Пресса не создавала разногласий между Кубой, Испанией и Соединенными Штатами, которые оказались неразрешимыми. Война, скорее всего, произошла бы и без её агитации. Симпатия к Кубе и возмущение Испанией породили требования интервенции и войны. Тревоги в стране в целом подпитывали военную лихорадку. Бизнесмены беспокоились, что кубинская проблема может задержать выход из депрессии. Некоторые американцы, как и кубинские креолы, опасались, что победа повстанцев поставит под угрозу американские инвестиции и торговлю. Поднявшийся фурор быстро приобрел политические последствия. Расколотые демократы стремились объединить свою партию из-за кубинского вопроса и поставить республиканцев в неловкое положение; республиканцы пытались отвести оппозицию. Представители элиты все больше соглашались с тем, что Соединенные Штаты должны действовать. Национальная гордость, возрождающееся чувство судьбы и убежденность в том, что Соединенные Штаты как растущая мировая держава должны взять на себя ответственность за мировые события в зоне своего влияния, придавали кубинскому кризису все большую остроту.[735]
С момента вступления в должность в 1897 году президент Уильям Маккинли был поглощён кубинской проблемой. Когда-то Маккинли карикатурно изображали слабаком, марионеткой крупного бизнеса, но в последние годы он получил по заслугам. Его сдержанная манера поведения и отказ от саморекламы скрывали силу характера и решительность целей. Простой, домашний человек с простыми вкусами, Маккинли обладал незаурядными политическими способностями. Его главным достоинством было понимание людей и умение с ними общаться. Доступный, доброжелательный и хороший слушатель, он владел искусством косвенного руководства, позволяя другим убеждать его в позициях, которые он уже занял, создавая видимость следования, а на самом деле ведя за собой. «Он умел обращаться с людьми, — заметил его военный секретарь Элиху Рот, — так, что они считали его идеи своими».[736] Он вступил в должность президента с четко определенной программой действий, в том числе экспансионистскими планами республиканской платформы. Во многом став первым современным президентом, он использовал инструменты своей должности так, как никто не использовал со времен Линкольна, доминируя в своём кабинете, контролируя Конгресс и умело используя прессу для создания политической поддержки своей политики.[737]
