Европейские меры вызвали ярость в Соединенных Штатах. Возмущенные фермеры и производители призвали к ответным мерам, запретив импорт французских и немецких вин. Газета Chicago Tribune осудила политику европейской аристократии «властвуй или разрушай». Газета New York Herald призывала «отомстить за американскую свинью».^[675] Реагируя на внутреннее давление, Блейн выразил решительный протест, но при этом предложил проверять все мясные продукты перед экспортом и предложил снизить тарифы, если европейцы отменят свои запреты. Артур и Фрелингхайзен также подходили к этому вопросу с осторожностью. Артур создал независимую комиссию для изучения американских методов производства мяса. Он одобрил «справедливые ответные меры», но отказался действовать, опасаясь, что торговая война может навредить Соединенным Штатам больше, чем Европе. Эти временные меры позволили избежать опасного конфликта, сохранив при этом открытыми некоторые европейские рынки.^[676]

В 1890 году более напористые Соединенные Штаты начали тотальную войну с европейскими ограничениями. Этот вопрос имел не только мимолетное политическое значение. Министр сельского хозяйства Джеремайя Раск посоветовал президенту Бенджамину Гаррисону: «Не соответствует самоуважению и достоинству нашего правительства терпеть подобную политику». Соединенные Штаты создали механизмы проверки мяса, предназначенного для экспорта, и таким образом, предположительно, устранили основания для европейских запретов. Администрация Гаррисона также пригрозила запретить импорт немецкого сахара и французских вин (которые, как известно, в некоторых случаях были фальсифицированы), и Конгресс в 1890 году предоставил средства для ответных мер. Когда немецкое правительство предложило снять запрет, если Соединенные Штаты согласятся не перекрывать импорт немецкого сахара, Блейн призвал согласиться, но решительный Харрисон отказался, дав понять, что готов принять ответные меры. Перед лицом такой решимости Германия отменила свой запрет в обмен на обещания американцев сохранить сахар в свободном списке. Другие европейские страны последовали этому примеру. Экспорт американских мясных продуктов удвоился в период с мая 1891 по май 1892 года.^[677]

V

В таких традиционно важных областях, как Западное полушарие и Тихоокеанский бассейн, Соединенные Штаты в «позолоченный век» предпринимали целенаправленные усилия по расширению своего влияния. Американцы питали смутные и в целом необоснованные опасения, что европейцы могут использовать их сильные позиции для распространения своих колонизаторских тенденций на Западное полушарие. Уверенные в превосходстве своих институтов и осознавая своё растущее могущество, они все чаще заявляли, что их законное место — во главе американских наций. Они считали, что могут помочь своим южным соседям стать более стабильными и упорядоченными. По соображениям экономики и безопасности они стремились ослабить европейское влияние и усилить своё собственное.

Часть работы была проделана частными лицами без указания или даже поощрения со стороны правительства. После разрушительной Десятилетней войны американские предприниматели скупали на Кубе сахарные поместья, шахты и ранчо. К 1890-м годам они стали доминировать в экономике острова. Пользуясь щедрыми субсидиями и налоговыми льготами, предоставленными иностранным инвесторам диктатором Порфирио Диасом, американцы стали рассматривать Мексику как «вторую Индию, Кубу, Бразилию, Италию и Трою в одном лице». Американский капитал хлынул через границу в железные дороги, шахты и нефть, общая сумма которого к 1900 году составила 500 миллионов долларов, превратив Мексику в виртуальный сателлит Соединенных Штатов и вызвав растущую тревогу среди мексиканских националистов.^[678] Некоторые правители Центральной Америки также приветствовали американский капитал как средство модернизации своей экономики, увеличения богатства своих стран и подъема своего народа. Они также предоставляли щедрые концессии, позволяя североамериканцам скупать рудники и плантации, контролировать огромные богатства и обладать огромной властью.^[679]

Впервые Соединенные Штаты открыто и настойчиво выступили за создание принадлежащего и контролируемого американцами истмийского канала. С самого начала некоторые американцы требовали, чтобы именно они построили и эксплуатировали такой канал. Договор Клейтона-Булвера 1850 года вызвал ожесточенное сопротивление именно на таких основаниях. К 1880-м годам канал приобрел для Соединенных Штатов ещё большее значение. Страны Центральной Америки стремились использовать его беспокойство. Никарагуанские предложения британским банкирам и сделка Колумбии с Фердинандом де Лессепсом, строителем Суэцкого канала, о строительстве канала через Панаму ошеломили благодушный Вашингтон, заставив его действовать. Бывший генерал Союза Амброуз Бернсайд заявил, что построенный французами канал «опасен для нашего мира и безопасности»; Конгресс отреагировал на это шквалом резолюций. С точки зрения торговли и безопасности, заявил обычно лаконичный Резерфорд Б. Хейс, канал станет «практически частью береговой линии Соединенных Штатов». «Истинная политика» Соединенных Штатов должна быть такой: «Либо канал под американским контролем, либо никакого канала». Хейс не остановил предприятие де Лессепса, но добился от французского правительства подтверждения, что это частное предприятие без официальной поддержки.^[680]

Преемники Хейса пошли дальше. Блейн и Фрелингхейзен решительно выступали за создание канала, принадлежащего и контролируемого американцами, и предпринимали спорадические усилия по изменению или отмене договора Клейтона-Булвера. Блейн называл истмийский канал таким же «каналом связи» между восточным и западным побережьем Соединенных Штатов, как и «наша собственная трансконтинентальная железная дорога». Это был «строго и исключительно… американский вопрос, который должен быть рассмотрен и решен американскими правительствами». Отвергая подобные претензии, британцы твёрдо заявили, что любой канал в Центральной Америке касается «всего цивилизованного мира».^[681] Чтобы противостоять де Лессепсу, Фрелингхейзен заключил договор с Никарагуа, разрешающий Соединенным Штатам построить и эксплуатировать канал в обмен на обещание защищать суверенитет этой страны. Договор был односторонним, объясняла New York Times, потому что «воля могущественной нации из 55 000 000 однородных, прогрессивных и патриотичных людей, конечно, непреодолима, когда она идет вразрез с желаниями слабых и нестабильных правительств, таких как Центральная и Южная Америка».^[682] Как и многие другие инициативы Артура-Фрелингхейзена, пришедшая к власти администрация Кливленда отменила договор, поскольку рассматривала обязательства перед Никарагуа как запутывающий союз.

Чтобы уменьшить иностранное влияние в полушарии и увеличить собственное, Соединенные Штаты провозгласили для себя новую роль лидера и заложили привычку «патерналистского вмешательства», которая сохранится надолго в будущем. Блейн был лидером в обеих областях. Его усилия отражали его напористую личность, а также его убежденность в том, что знакомство с Соединенными Штатами окажет положительное «моральное влияние» и повысит «уровень… цивилизации» народов, которые он считал врожденно ссорящимися и конфликтными, тем самым устраняя любые оправдания для европейского вторжения.^[683] Впервые он вмешался в пограничный спор между Мексикой и Гватемалой в 1881 году, глупо поощряя Гватемалу, которая имела более слабые претензии, и тем самым задерживая урегулирование. Его вмешательство в Тихоокеанскую войну в том же году было ещё более неуклюжим по исполнению и пагубным по результатам. Разглядев зловещую руку Британии за попытками Чили получить территорию, оспариваемую с Перу, он отправил на место событий двух крайне неумелых дипломатов. Один из них оказался вовлечен в теневую схему, из которой мог извлечь огромную выгоду. Вместе они подорвали усилия друг друга и отдалили обе стороны: Перу рассчитывало на поддержку США, которой не было, а Чили справедливо считало, что Соединенные Штаты препятствуют его амбициям. Британский министр отверг вмешательство США как «притворную неспособность». Фрелингхайзен ликвидировал её как можно быстрее. Но она оставила глубокое наследие в виде подозрительности и гнева на западном побережье Южной Америки.^[684]