В поисках рынков сбыта американцы отправились к далёким берегам. Ещё в 1867 году капрал Роберт В. Шуфельдт попытался подражать Перри, открыв Корею, «Королевство отшельников», но ему дважды отказали. Наконец, в 1882 году с помощью китайских посредников он заключил договор Чемульпо, предусматривающий торговлю на условиях наибольшего благоприятствования, установление дипломатических отношений и, как и в предыдущих договорах с Китаем и Японией, экстерриториальность. Китайцы надеялись использовать Соединенные Штаты для укрепления собственного контроля над соседней страной, но американцы настаивали, по словам Фрелингхуйсена, на том, что «Корея — независимая, суверенная держава». Стремясь использовать Соединенные Штаты для обеспечения своей независимости, Корея согласилась на обмен миссиями. Группа корейцев посетила Бруклинскую военно-морскую верфь и Военную академию США в Вест-Пойнте. Офицер американского флота служил советником при корейском дворе. Янки быстро поняли, что Сеул — особенно опасное место для работы. Министр Люциус Фут помог организовать урегулирование между прокитайской и японской фракциями, но результатом стало уменьшение влияния США. В любом случае, Соединенные Штаты быстро довольствовались ролью второстепенного игрока в стране, раздираемой соперничеством между более крупными и близлежащими государствами. Торговля была незначительной.^[670]

Некоторые американцы также искали рынки сбыта в бассейне реки Конго в Западной Африке. Серия репортажей в газете New York Herald впервые привлекла внимание к этому региону. В 1869 году газета отправила в Конго шотландского авантюриста Генри М. Стэнли, чтобы найти давно пропавшего медицинского миссионера Давида Ливингстона, который получил мировую известность благодаря «открытию» реки Замбези и водопада Виктория. Встреча Стэнли с шотландцем в 1871 году у озера Танганьика на территории современной Танзании, увековеченная в часто цитируемом приветствии «Доктор Ливингстон, я полагаю», произвела сенсацию во всём мире и привлекла ещё большее внимание к Африке. После триумфального возвращения в Соединенные Штаты бесстрашный исследователь отправился вглубь региона Конго, расхваливая его коммерческие возможности. Своевременное лоббирование дипломата и предпринимателя времен Гражданской войны Генри Сэнфорда, который в это время служил агентом бельгийского короля Леопольда II, способствовало дальнейшему продвижению Конго как рынка для американских товаров. Сам президент Артур говорил о том, чтобы «покрыть эти неодетые миллионы людей нашим отечественным хлопком», подсчитав, что «всего три ярда на душу населения составят огромную сумму для наших хлопчатобумажных фабрик».^[671]

Привлекательность африканских рынков заставила Соединенные Штаты в 1884 году нарушить давний прецедент и принять участие в международной конференции в Берлине, посвященной региону Конго. Американским делегатам было поручено содействовать свободе торговли и избегать европейского вмешательства — задача не из легких. Результат оказался гораздо хуже, чем рассчитывали американские пропагандисты Конго. Конференция торжественно провозгласила себя сторонницей свободной торговли, но при этом признала руководящим органом Африканскую международную ассоциацию Леопольда. Ассоциация оказалась тонко завуалированным прикрытием для эксклюзивных торговых соглашений и жесточайшей эксплуатации африканцев. В любом случае республиканцы и демократы осудили это соглашение как «запутанный союз». Кливленд вступил в должность в марте 1885 года как раз во время согласования акта и, как и в случае с несколькими другими экспансионистскими мерами, отказался представить его на рассмотрение Сената. «Благородная мечта» принесла незначительные результаты.^[672]

Попытки республиканцев использовать договоры о взаимности для расширения внешней торговли постигла та же участь. В начале века Монро и Адамс использовали этот механизм для борьбы с меркантилистскими торговыми барьерами. Совсем недавно Гамильтон Фиш с помощью взаимности экономически привязал Гавайи к Соединенным Штатам. В то время, когда европейцы угрожали закрыть Америке доступ на внешние рынки, взаимность имела особую привлекательность. Она казалась идеальным средством обеспечения новых рынков сбыта для американских товаров, когда свободная торговля была невозможна, а ответные меры опасны, и при этом обеспечивала определенную защиту. В отношениях с менее развитыми странами она имела особые преимущества. Она могла обеспечить свободный доступ иностранного сырья и рынки для американских промышленных товаров. Как показал пример Гавайских островов, это позволяло установить контроль, не прибегая к колониальному правлению.

Взаимовыручка была «стержнем» внешнеторговой политики Артура и Фрелингхейзена. Они особенно нацелились на Латинскую Америку, «естественный рынок спроса и предложения», по словам Артура, надеясь привязать латиноамериканские экономики к Соединенным Штатам, ослабить европейское влияние и способствовать достижению более масштабных политических целей США. Особое значение они придавали договору с Мексикой, назначив бывшего президента США Гранта в качестве переговорщика и разработав соглашение, по которому американские промышленные товары обменивались на мексиканские продукты питания и сырье. Дипломат Джон У. Фостер заставил Испанию заключить соглашения по Кубе и Пуэрто-Рико, которые устраняли практически все барьеры для торговли. Кубинская сделка, похвалялся Фостер, была «самым совершенным договором о взаимности, который когда-либо заключало наше правительство», давая Соединенным Штатам «почти полную торговую монополию» и тем самым «аннексируя Кубу самым желательным способом».^[673] Фостер заключил ещё более выгодное соглашение с Санто-Доминго, согласно которому американский доллар стал денежной единицей в двусторонней торговле.

Торговое наступление Артура наталкивалось на непреодолимые препятствия внутри страны. Тариф был самым спорным политическим вопросом эпохи. Демократы, предпочитавшие широкое и общее снижение тарифов, и республиканцы, выступавшие за защиту, выступали против взаимности. Тариф выдвигал на первый план конкурирующие интересы фермеров, производителей и потребителей, и любое конкретное предложение могло вызвать огонь со стороны целого ряда групп. Критики мексиканского договора жаловались на то, что он субсидирует иностранных инвесторов и благоприятствует интересам железных дорог. Американские производители сигар и сахара боролись с кубинским договором. Как бы то ни было, к моменту вступления Кливленда в должность Артуровские договоры были завершены. Возвращаясь к Джефферсону и Джексону, он сомневался в обоснованности «тезиса о перенасыщении» и стремился снизить тарифы, чтобы снизить потребительские цены и устранить особые привилегии для бизнеса. Рассматривая взаимность как «заговорщическое устройство для предотвращения принятия общего закона о снижении тарифов», он отменил договоры, заключенные его предшественником.^[674]

Так называемая «свиная война» с Европой стала примером заботы Америки о рынках и её растущей напористости и принесла лучшие результаты. Ужасный голод на континенте в 1879 году стал для Соединенных Штатов настоящей удачей, что привело к массовому экспорту сельскохозяйственной продукции и полному восстановлению после паники 1873 года. Встревоженные наплывом американского импорта, европейские страны начали ограничивать, а затем и запрещать его. Американское мясо, вероятно, было не менее безопасным, чем европейское, но слухи о болезнях использовались для оправдания экономической и политической целесообразности. Британский консул сетовал на судьбу одной несчастной жертвы, у которой «миллионы червей в плоти, выскребаемых и выдавливаемых из пор кожи». Британия ограничила импорт американской свинины и говядины. Франция и Германия запретили весь импорт, несмотря на то что американское мясо было признано безопасным Французской медицинской академией, а его свинина, по некоторым данным, была безопаснее немецкой.