Победа Союза в Гражданской войне позволила стране использовать свои огромные экономические активы: богатые земли, богатство природных ресурсов, растущее и энергичное население, отсутствие внешней угрозы или других препятствий для роста. Обладая многочисленными преимуществами и незначительными недостатками, Соединенные Штаты трансформировались почти чудесными темпами. Сельскохозяйственное и промышленное производство резко возросло. К 1900 году Соединенные Штаты превзошли даже Великобританию по объему промышленного производства. Нация начала рассылать свою сельскохозяйственную и промышленную продукцию по всему миру, сохраняя при этом высокие тарифы для защиты собственной промышленности от иностранной конкуренции. Американская «гиперпродуктивность», наряду с повторяющимися и все более серьёзными экономическими кризисами, подпитывала растущие опасения элиты, что внутренний рынок не сможет поглотить растущий избыток, так называемый тезис о перенасыщении, провоцируя агитацию за завоевание новых рынков за рубежом и более активную внешнюю политику. Только в военной мощи Соединенные Штаты отставали от европейцев, но и здесь к началу века разрыв сократился. В любом случае, меньшие военные расходы Америки обеспечивали преимущество, которое было скрыто в эпоху, когда атрибуты власти часто маскировали её суть. Расходы на содержание империи на самом деле могли стать источником слабости, а не силы. Быстрая экспансия двух новых держав заставляла европейцев все больше беспокоиться о том, что в мировом порядке будут доминировать грубая и отсталая Россия и богатая и вульгарная Америка. Взрывной рост Соединенных Штатов — «целого континента-соперника» — вызвал первое из неоднократных предупреждений европейцев об американизации мира.^[629]

II

В последние годы дипломатия Позолоченного века была реабилитирована историками-международниками как изоляционистское захолустье и надир государственного мастерства. Авторы-ревизионисты нашли в эпохе после Гражданской войны истоки современной американской империи. Утверждается, что дипломаты были, возможно, грязными и бесцветными, но они были трудолюбивыми и преданными своему делу государственными служащими, которые преследовали национальные интересы с неуклонной решимостью. Озабоченные экономическим кризисом, вызванным растущими излишками сельскохозяйственной и промышленной продукции, они с особой энергией занялись поиском зарубежных рынков. Они разработали обоснование и начали создавать инструменты для приобретения заморских территорий в 1890-х годах.^[630] Таким образом, внешние отношения были возвращены в русло истории Позолоченного века, а сам Позолоченный век — в русло внешних отношений США. Конечно, как отмечают критики, «эпоха была отмечена нескоординированной дипломатией, дилетантскими эмиссарами, поверхностной риторикой, равнодушием общественности и конгресса».^[631] Существовала сильная оппозиция международному участию и особенно обязательствам. Антиимпериалисты разгромили многочисленные экспансионистские инициативы. Не было никакого генерального плана создания империи. Тем не менее, дипломатия была гораздо более важной, активной, систематической и продуманной, чем это допускалось ранее. В этот период сформировались идеология и инструменты, ставшие основой для глобального участия Америки в XX веке. Позолоченный век стал переходным периодом между континентальной империей Джефферсона и Адамса и островной империей начала двадцатого века.^[632]

Отношение к внешнему миру было парадоксальным. Впервые за свою короткую историю новая нация не столкнулась с серьёзной внешней угрозой. Её позиции в Северной Америке были прочно закреплены. Европа отступала из Западного полушария. Относительная стабильность на континенте избавляла от опасности общеевропейской войны. Стремительный экономический рост Америки и укрепление Союза поглощали энергию и внимание её народа после Гражданской войны. В этих условиях мировые события естественным образом отошли на второй план в шкале национальных приоритетов. Американцы не считали себя изоляционистами — более того, термин «изоляционизм» только начал проникать в национальный политический словарь к концу века. Но лидеры нации в благоговейных тонах говорили о принципах внешней политики, завещанных Вашингтоном, Джефферсоном и Монро. Наше «традиционное правило невмешательства в дела иностранных государств доказало свою ценность в прошлые времена и должно строго соблюдаться», — провозгласил президент Резерфорд Б. Хейс в 1877 году, и эту мантру ритуально повторяли его преемники в Позолоченном веке.^[633] Некоторые ультранационалисты даже повторили в менее квалифицированных выражениях мечту Джефферсона о ликвидации нереспубликанского и якобы ненужного дипломатического корпуса.

В Позолоченный век, как и до и после него, американцы, конечно же, не были изолированы от внешнего мира. С самого начала существования республики внешние отношения США определялись как частными лицами, так и правительством, и в эти годы общество, кипящее энергией, отправляло американцев за границу в самых разных ролях.^[634] Растущая легкость путешествий, рост благосостояния и зарождение индустрии туризма привели к взрывному росту числа зарубежных поездок после Гражданской войны. К концу века Государственный департамент ежегодно выдавал тридцать тысяч паспортов. Дети элиты отправлялись в Гранд-тур по образцу того, который издавна практиковала британская аристократия. Студенты наводнили престижные европейские университеты. Иммигранты возвращались домой с визитами. Некоторые критики опасались, что зарубежные поездки могут запятнать чистоту американского характера; грубое поведение некоторых из этих путешественников навечно закрепило стереотипы американцев за их европейскими хозяевами. Однако гости из Соединенных Штатов все же находили в знакомстве с чужими культурами подтверждение достоинств своего собственного общества. После длительного пребывания в Европе молодой выпускник Гарварда и будущий посол в Германии и Великобритании в 1888 году «прощался… с „изнеженными деспотиями старого мира“». Годом позже юморист Марк Твен хвастался, что «сегодня в мире существует только одна настоящая цивилизация».^[635] Тем не менее, всплеск туризма помог расширить взгляды Америки и разрушить её парохиализм. Опыт зарубежных путешествий в значительной степени сформировал взгляды тех, кто составлял внешнеполитическую элиту страны в двадцатом веке.^[636]

Часто самостоятельно, иногда при государственной поддержке американцы принимали участие в разнообразных мероприятиях в дальних странах. После составления карты Северной Америки искатели приключений отправились исследовать новые рубежи на Аляске. Правительство спонсировало экспедиции в Арктический регион. Частные группы исследовали Святую землю и тропические леса Южной Америки.

В Позолоченный век также появились первые организованные и официально спонсируемые усилия по экспорту ноу-хау янки, особенно в Японии. Стремясь обойти Запад и присоединиться к нему, японское правительство наняло около трех тысяч иностранных экспертов (оятои) для содействия модернизации страны. Японских лидеров не привлекала американская демократия, они предпочитали немецкую систему правления. В создании военного ведомства западного образца они полагались в основном на европейцев, хотя японские студенты поступали в Военно-морскую академию США, а один из граждан США руководил первым в Японии военно-морским училищем. Американцы также помогли японцам освоить западный дипломатический протокол и международное право, чтобы освободить их от бремени навязанных Западом неравноправных договоров. Самую важную роль американцы сыграли в сфере образования и сельского хозяйства. Они помогли создать систему государственного образования по образцу недавно созданной в США. Эксперты из американских колледжей при поддержке комиссара сельского хозяйства распространяли новейшие методы молочного животноводства и выращивания кукурузы и пшеницы. Специалисты из Массачусетского сельскохозяйственного колледжа стремились распространить модель земельных грантов на Японию, помогая основать в Саппоро экспериментальную ферму и сельскохозяйственную школу, которая впоследствии стала Университетом Хоккайдо. Американцы привезли в Японию такие сорта, как яблоко Макинтош и виноград Конкорд. Как эмигранты, ищущие отдыха, они познакомили японцев с бейсболом, помогая создавать команды, которые со временем стали конкурировать с американцами, проживающими в этой стране. К ужасу британских наблюдателей, к концу века бейсбол стал в Японии более популярным, чем крикет.^[637]