I

Мир конца XIX века был бурным местом стремительных — и, по мнению современников, зачастую обескураживающих — перемен. Железная дорога, пароходство и телеграф резко сократили расстояния, предоставив, по мнению современников, средства для «ликвидации невежества и изоляции, устранения недопонимания между народами и облегчения получения и распространения нового изобилия».^[621] Люди, товары и капиталы свободно перемещались через международные границы в этом первом порыве того, что сейчас называется «глобализацией», соединяя разрозненные территории через запутанную сеть торговли и инвестиций. «Мир — это город!» одобрительно воскликнул в 1875 году французский банковский магнат Карл Мейер фон Ротшильд.^[622]

Технологический прогресс также сделал мир более опасным. Транспортная революция позволила быстрее перемещать крупные военные силы на большие территории, что дало возможность западным имперским державам управлять колониальными владениями с больших расстояний. После почти десятилетия неудачных стартов и разочарований, таких как пожары, обрывы линий и штормы на море, в 1866 году Соединенные Штаты и Великобритания были связаны кабельной связью. Вскоре такая связь распространилась на континентальную Европу и Восточную Азию. Стоимость отправки телеграфных сообщений поначалу ограничивала полезность кабеля в дипломатии, но со временем его более широкое использование ускорило связь, ускорило темпы дипломатической деятельности, придало дипломатическим кризисам новую остроту и перенесло контроль от дипломатов на местах к Вашингтону.^[623] Эпоха также принесла с собой инновации в области печати, которые в сочетании с ростом уровня грамотности в западных промышленно развитых странах обеспечили восторженную аудиторию для захватывающих событий в других местах, создавая как возможности для мобилизации разрозненных народов, так и давление населения на тех, кто обладал властью. Но самое главное, что так мрачно продемонстрировала Гражданская война в Америке, — использование современных технологий в некогда благородном «искусстве» войны создало огромные и до сих пор не до конца оцененные возможности разрушения.

Этика эпохи подчеркивала конкуренцию и борьбу, что усиливало турбулентность международной системы. Опубликованная в 1859 году работа Чарльза Дарвина «Происхождение видов» () утверждала, что растительный и животный мир развивался в результате постоянной конкуренции, в которой процветали только самые приспособленные, а слабые отмирали. Популяризованные и примененные в международной политике, идеи Дарвина подчеркивали борьбу между нациями и выживание сильнейших, побуждая народы, уже склонные к стремлению к власти и богатству, более агрессивно конкурировать за мировые ресурсы и применять силу для достижения своих целей. «Нации, как и люди, будут уменьшаться и падать, если они не смогут крепко ухватиться за возможности успеха и использовать их по максимуму», — мрачно провозгласил сенатор от Алабамы Джон Тайлер Морган.^[624] Британия оставалась державой номер один в мире, по-прежнему ориентированном на Европу. Империя, над которой никогда не заходило солнце, к концу века охватывала около двенадцати миллионов квадратных миль территории и почти четвертую часть населения планеты, являясь самой большой из когда-либо существовавших в мире. Лондон также сохранял шаткое промышленное и торговое превосходство, но его сильные стороны все чаще становились его слабостями. Его огромные владения и обязательства вынуждали его бороться лишь за то, чтобы удержать существующее положение.^[625]

Новые участники большой игры в международную политику все чаще бросали вызов Британии и другим традиционным державам, нарушая равновесие, установившееся после 1815 года. Хотя по европейским меркам Италия была ещё слаба, новая объединенная Италия представляла региональную опасность для ослабевающих держав, таких как Франция и Австро-Венгрия. Главная угроза существующему порядку исходила от Германии, которая возникла с ошеломляющей быстротой. К концу века она превзошла Францию и начала бросать вызов Британии в промышленности и торговле. Германия стала первой державой, осознавшей военный потенциал современного национального государства. Её разгром Австрии в 1866 году и ещё более шокирующее поражение Франции в 1871 году ознаменовали наступление её совершеннолетия. Благодаря искусной дипломатии «железному канцлеру» Отто фон Бисмарку удалось расширить интересы своей страны, не настраивая против себя другие державы. Германия Вильгельма II (1888–1918) была более агрессивной и менее умной, вызывая растущие опасения в Европе, Великобритании и даже в США.

В 1880–1890-х годах европейцы снова отправились в путь. В середине века колонии вышли из моды, но в восьмидесятые годы они вновь стали востребованы как источники власти и богатства, что вызвало новую яростную схватку за политические и экономические преимущества на невостребованных территориях по всему миру. Теперь к немцам и итальянцам присоединились британцы и французы, которые боролись за колонии на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Африке южнее Сахары, Восточной и Юго-Восточной Азии и даже, к тревоге американцев, делали жесты в сторону Латинской Америки. В период с 1870 по 1900 год Британия добавила к своим имперским владениям более четырех миллионов квадратных миль, Франция — более трех с половиной миллионов, а Германия — один миллион. Новое стремление к империи ещё больше дестабилизировало и без того неспокойный мир.^[626]

Даже когда Европа расширяла свои границы, её многовековое превосходство было поставлено под вопрос развивающимися державами. Огромные размеры и богатство ресурсов России с лихвой компенсировались её административной и политической слабостью, но её огромный потенциал заставлял её континентальных соперников беспокоиться. Подражая европейцам, Япония после реставрации Мэйдзи в 1868 году взяла курс на модернизацию, индустриализацию и создание военного аппарата по западному образцу. Японцы оставались далеко позади европейцев до начала века, но их поразительное продвижение за короткое время привлекло внимание. Их поражение от незадачливого Китая в так называемой Войне косичек 1894–95 годов ознаменовало их появление в качестве восходящей державы в Восточной Азии.

Ни одна страна не превзошла Соединенные Штаты по темпам экономического роста, и ничто не имело такого решающего значения для будущего международной системы, как становление Америки в качестве мировой державы. Могущественные и процветающие, с относительно большими индивидуальными свободами, по крайней мере для белых мужчин, чем в любой другой стране, Соединенные Штаты после Гражданской войны продолжали привлекать миллионы людей, ищущих новые возможности. До войны большинство иммигрантов прибывало из Северной и Западной Европы, после войны они стали прибывать в основном из Южной и Восточной Европы. Эти миллионы так называемых новых иммигрантов кардинально изменили состав нации, спровоцировали рост внутренней напряженности и оказали глубокое влияние на будущее американских внешних отношений. Полчища иммигрантов в сочетании с высокой рождаемостью привели к тому, что к 1900 году население Соединенных Штатов превысило семьдесят пять миллионов человек, уступая среди ведущих стран мира только России.

Консолидация продолжалась быстрыми темпами. Юг медленно и порой мучительно реинтегрировался — часто за счет афроамериканцев, ради которых, предположительно, и велась Гражданская война. Железные дороги и телеграф связали огромные территории, приобретенные до Гражданской войны. В период с 1889 по 1893 год в Союз вступили шесть новых штатов — больше всего за любой четырехлетний период, в результате чего их общее число достигло сорока четырех. В последней трети XIX века Соединенные Штаты за счет коренных американцев укрепили свои позиции на Западе Миссисипи. Открытие золота и серебра, принятие в 1862 году Акта о земельных владениях, предлагавшего поселенцам дешевую землю, и завершение строительства сети западных железных дорог спровоцировали очередную массовую миграцию после Гражданской войны. В период с 1870 по 1900 год американцы заселили больше земли, чем за всю свою предыдущую историю. Население последнего рубежа за Миссисипи увеличилось более чем в четыре раза. Как и прежде, массовый приток белых поселенцев вызвал конфликт с индейцами, проживавшими в этом регионе, и некоторыми племенами, переселенными с Востока. Как и на Востоке, правительство пыталось решить проблему путем перевода индейцев в резервации на нежелательных землях. Реализовывать эту политику, которую яростные независимые западные индейцы презирали и сопротивлялись ей силой, было поручено армии США. На протяжении почти четверти века западные племена вели неустанную партизанскую войну против пограничной армии, вступив в около тысячи преимущественно мелких стычек. Как и на предыдущих фронтирах, исход был предрешен. Армия использовала свою мобильность, огневую мощь, превосходство в численности и безжалостные нападения на зимние лагеря, чтобы подавить сопротивление. Ещё более важным был массовый приток поселенцев, чьи посевы и скот уничтожали траву и диких животных, особенно бизонов, которые составляли основу индейского общества, вынуждая их уходить в резервации — или умирать.^[627] Политика Соединенных Штатов в отношении индейцев заметно изменилась на этом последнем этапе насильственного переселения в западные резервации. Если раньше к индейцам относились как к независимым народам, то к 1830-м годам они стали рассматриваться как то, что главный судья Джон Маршалл назвал «внутренне зависимой нацией», что было равносильно статусу протектората. Договоры продолжали обеспечивать определенную степень самоуправления, но в 1871 году правительство перестало заключать соглашения с индейцами, а Верховный суд наделил Конгресс правом юридически аннулировать ранее принятые обязательства. После этого к индейцам стали относиться как к зависимым народам, фактически колониальным подданным. Благие намерения Джорджа Вашингтона и Генри Нокса о цивилизации с честью уступили место отношению «цивилизация или иначе». Вместо того чтобы переманивать индейцев на путь белого человека с помощью безделушек, инструментов и Библий, правительство навязывало им цивилизацию, требуя использовать английский язык, принять христианство, владеть частной собственностью и вести натуральное хозяйство. В резервации были направлены агенты, чтобы внедрять новую политику. Билль о правах не применялся. Индейцы не могли даже покинуть резервацию без разрешения. Между обращением с коренными американцами в Позолоченный век и приобретением заокеанской империи в 1890-х годах существовала прямая связь. «Связи между индейцами и внешней политикой… …были не столько разорваны, сколько трансформированы», — заключил историк Майкл Хант. «Обоснование, использованное для оправдания поражения и лишения собственности одного народа, в будущем будет служить для утверждения американского превосходства и господства над другими народами».^[628]