Непродуманная попытка Полка поставить под удар величайшую державу мира едва не обернулась провалом. В Соединенных Штатах, по крайней мере на мгновение, развал дипломатии оставил поле боя горячим головам. «54–40 или бой», — кричали они, и О’Салливан придумал фразу, которая ознаменовала целую эпоху, провозгласив, что право США на Орегон — это «право нашей явной судьбы на освоение и обладание всем континентом, который Провидение дало нам для развития великого эксперимента Свободы». Забыв о своей прежней готовности к компромиссу, конгрессмен от Массачусетса Джон Куинси Адамс теперь нашел в Книге Бытия подтверждение права на владение всем Орегоном.^[436]

Правительство Пиля, будущее которого оказалось под угрозой из-за внутренних разногласий по поводу торговой политики, хотело урегулировать орегонский вопрос, но не ценой национальной чести. Американские притязания вызвали ярость в Лондоне. Министр иностранных дел лорд Абердин ответил, по выражению самого Полка, что права Великобритании на Орегон «ясны и неоспоримы». Пиль провозгласил, что «мы полны решимости и готовы сохранить их».^[437] Отвечая непосредственно Адамсу, лондонская газета «Таймс» с усмешкой заявила, что «демократия, опьяненная тем, что она принимает за религию, — это самое грозное явление, которое может испугать мир».^[438] Горячие головы требовали войны. Армия и флот готовились к действиям. Некоторые фанатики приветствовали войну с Соединенными Штатами как предоставленную небесами возможность уничтожить рабство. Виги были готовы использовать любой признак слабости Тори. В начале 1846 года правительство подчеркнуло, что его терпение истощилось. Обнародование планов по отправке в Канаду до тридцати военных кораблей подчеркнуло это предупреждение.

В середине 1846 года две страны успокоились, как раз когда они стояли на пороге войны. Полк понимал, что его шумиха скорее разозлила, чем запугала британцев, и что дальнейшие действия могут привести к войне. Дебаты в Конгрессе в начале 1846 года ясно показали, что, несмотря на политическую шумиху, война за весь Орегон не получит широкой поддержки. Кроме того, находясь на грани войны с Мексикой, Соединенные Штаты не были готовы воевать с одним врагом, тем более с двумя. Поэтому Полк решил смягчить кризис, который он сам спровоцировал, выдвинув условия, которые он мог бы предложить раньше. Вскоре после того, как Конгресс принял резолюцию, уведомляющую об аннулировании договора 1827 года, он тихо сообщил Лондону о своей готовности пойти на компромисс. Сообщения из Орегона о том, что американские поселенцы прочно укрепились и что Британия должна покончить с потерями, подкрепили готовность Пиля к урегулированию. В ответ Лондон выдвинул условия, почти идентичные тем, которые ранее изложили Соединенные Штаты. Будучи всегда осторожным, Полк предпринял экстраординарный шаг — заручился одобрением Сената, прежде чем приступить к действиям. Уже находясь в состоянии войны с Мексикой, Соединенные Штаты одобрили договор в том виде, в каком он был составлен в Лондоне, причём с момента его передачи в Государственный департамент до ратификации прошло всего девять дней. «Теперь мы можем на досуге приводить Мексику в приличное состояние», — восклицала газета New York Herald.^[439] Орегонское соглашение вполне соответствовало специфическим интересам каждой из подписавших его сторон. Оно расширяло границу по 49-й параллели от Скалистых гор до побережья, оставляя остров Ванкувер в руках Великобритании, а пролив Хуан-де-Фука открытым для обеих стран. Вопреки желанию Полка, договор также разрешал Компании Гудзонова залива судоходство по реке Колумбия. У Соединенных Штатов не было поселений к северу от 49-й параллели, и до 1840-х годов они никогда не претендовали на эту территорию. Несмотря на порой жаркую риторику, мало кто из американцев считал, что за Орегон стоит воевать. Британия давно стремилась провести границу по реке Колумбия, но торговля пушниной на спорной территории была практически исчерпана. Владение островом Ванкувер и выход к проливу Хуан-де-Фука вполне удовлетворяли её морские потребности.

В каждой стране другие кризисы откладывали урегулирование. Война с Мексикой и отказ Британии вмешиваться в неё сделали мир для Соединенных Штатов срочным и целесообразным. Напряженные отношения с Францией, проблемы в Ирландии и надвигающийся политический кризис внутри страны делали урегулирование с Соединенными Штатами желательным, если не абсолютно необходимым, для британцев. Обе стороны признавали важность коммерческих связей и общей культуры и наследия. В Соединенных Штатах уважение к британскому могуществу и нежелание по расовым соображениям воевать с англосаксонскими собратьями делали войну немыслимой. Самое главное, обе стороны осознавали глупость войны. Полка часто хвалят за его дипломатию, но он заслуживает похвалы главным образом за здравый смысл, проявленный при выводе нации из кризиса, который он сам же и спровоцировал.^[440]

Орегонский вопрос

Орегонский договор позволил Соединенным Штатам переключить своё внимание на юг. Он также обеспечил столь желанный выход к Тихому океану, а также дал право собственности на богатую территорию, включающую все будущие штаты Вашингтон, Орегон, Айдахо, а также части Монтаны и Вайоминга. Наряду с договором Уэбстера и Эшбертона, этот договор смягчил конфликт, который был фактом жизни со времен революции. Американцы в целом согласились с тем, что их «Манифест Судьбы» не включает Канаду. Сдерживая экспансию США на Севере, Британия все больше училась жить с восставшей республикой.

Конфликты будут продолжаться, но только во время Гражданской войны в Америке они примут опасные масштабы. Две нации все чаще обнаруживали, что их больше объединяет, чем разделяет. Несмотря на риторику о «Манифесте Судьбы», Соединенные Штаты и Великобритания достигли соглашения о разделе Северной Америки.^[441]

IV

«Ни один случай возвеличивания или жажды территории не запятнал наши анналы», — хвастался О’Салливан в 1844 году, выражая один из самых заветных и долговечных мифов нации.^[442] Сомнительное на момент написания, утверждение О’Салливана вскоре оказалось совершенно неверным. Мексикано-американский конфликт 1846–48 годов был в значительной степени войной вожделений и возвеличивания. Соединенные Штаты давно мечтали о Техасе. В 1840-х годах объектами их вожделения стали также Калифорния и Нью-Мексико. С характерной для него целеустремленностью Полк нацелился на все эти территории. Он применил тот же метод запугивания, что и в отношении британцев, на этот раз не отступая, спровоцировав войну, которая имела бы важные последствия для обеих стран.

Правительство Соединенных Штатов не организовывало хитроумный заговор с целью украсть Техас, как обвиняли мексиканцы, но результат был тот же. Заманив в «новое Эль-Дорадо» обещанием дешевой хлопковой земли, тридцать пять тысяч американцев с пятью тысячами рабов хлынули в Техас к 1835 году. Встревоженное иммиграцией, которую оно когда-то приветствовало, новое независимое правительство Мексики попыталось установить свою власть над приезжими и отменить рабство. Чтобы защитить свои права и рабов, техасцы взялись за оружие. После сокрушительного поражения при Аламо, ставшего предметом патриотического фольклора, они одержали решающую победу при Сан-Хасинто в апреле 1836 года.

Независимый Техас открывал заманчивые возможности и ставил сложные проблемы. Американцы проявляли живой интерес к революции. Несмотря на номинальный нейтралитет — и в отличие от строгого соблюдения законов о нейтралитете на канадской границе — они помогали повстанцам деньгами, оружием и добровольцами. Многие американцы и техасцы предполагали, что «братская республика» присоединится к Соединенным Штатам. Однако с самого начала Техас оказался втянут во взрывоопасную проблему рабства. Политики решали его осторожно. Джексон отказывался признавать новую нацию до тех пор, пока не будет благополучно избран его преемник Ван Бюрен. Стремясь к переизбранию, Ван Бюрен с опаской отклонил предложения Техаса об аннексии.