То, как Кеннеди справился с последним внешнеполитическим кризисом своего президентства, отразило его амбивалентность после ракетного кризиса. К 1961 году эксперимент Эйзенхауэра по государственному строительству во Вьетнаме потерпел крах. Разочарованные отказом президента Нго Динь Дьема провести выборы, предусмотренные Женевскими соглашениями, бывшие вьетнамцы, оставшиеся на Юге, начали воссоздавать в 1957 году революционные сети, использованные против Франции. Они эффективно использовали растущую сельскую оппозицию репрессивным методам Дьема — крестьяне были как «куча соломы, готовая к воспламенению», вспоминал один из повстанцев.^[1820] После нескольких месяцев колебаний Северный Вьетнам в 1959 году решительно поддержал восстание, отправив людей и грузы на юг по так называемой «тропе Хо Ши Мина». В 1960 году повстанцы объединились в Национальный фронт освобождения Южного Вьетнама (НФОЮВ) и перешли от налетов к полномасштабным военным операциям. К концу года посол США предупредил Вашингтон, что если Дьем не предпримет быстрых и решительных шагов для победы в войне и расширения своей народной поддержки, то ему следует искать «альтернативное руководство».^[1821]

Хотя Кеннеди был занят другими вопросами и обеспокоен очевидными недостатками в руководстве Дьема, в конце 1961 года он резко активизировал действия США. Занимая осторожную среднюю позицию, как и везде, он отклонил предложения о поиске урегулирования путем переговоров или о вводе американских боевых войск. Однако после Лаоса, залива Свиней и Берлина он чувствовал, что должен что-то сделать, и считал, что Соединенные Штаты должны показать, что они могут противостоять национально-освободительным войнам, инспирированным коммунистами. Он увеличил число американских советников с девятисот, когда вступил в должность, до более чем одиннадцати тысяч к концу 1962 года. «Советники» принимали активное участие в боевых действиях и несли потери. Военная помощь удвоилась и включала такие современные виды техники, как бронетранспортеры и самолеты. Хотя администрация все больше беспокоилась о способности Дьема победить повстанцев, она отвергла слишком рискованные предложения обусловить расширение американской помощи проведением серьёзных реформ. «Дьем есть Дьем, и это лучшее, что у нас есть», — с горечью признал Кеннеди.^[1822]

Эскалация, предпринятая Кеннеди, не смогла ослабить повстанческое движение. Южновьетнамская армия не могла перехватить инициативу. Неуловимых партизан было трудно обнаружить, и они сражались только тогда, когда имели преимущество. Умело сочетая запугивание с побуждениями, такими как земельная реформа, они расширяли свой контроль над южновьетнамской сельской местностью. Дьем сопротивлялся реформам и отказывался расширять своё правительство. Чем больше он страдал, тем больше изолировался в президентском дворце. По мере того как присутствие США становилось все более навязчивым, росла напряженность между американцами и южновьетнамцами.^[1823] Летом 1963 года во Вьетнаме разразился полномасштабный кризис, когда притеснения буддистского большинства Южного Вьетнама со стороны сайгонского режима, в котором доминировали католики, спровоцировали открытое восстание в городах. Восстание привлекло внимание мировой общественности в июне, когда пожилой монах сжег себя на глазах у огромной толпы на оживлённом перекрестке в центре Сайгона. Фотографии монаха, охваченного пламенем, появились на экранах телевизоров и в газетах по всему миру. Последующий отказ Дьема примириться с буддистами привел разделенную горем администрацию к роковому решению: Он должен уйти. Получив зелёный свет из Вашингтона, армейские генералы 1 ноября 1963 года захватили власть. Дьем и его брат Нго Динь Нху бежали в католическую церковь, где их схватили; позже они были зверски убиты в кузове бронетранспортера. Кеннеди эти убийства особенно потрясли. Он был подавлен больше, чем когда-либо со времен «Залива свиней», и понял, что Вьетнам стал его самым большим внешнеполитическим провалом.^[1824]

Всего три недели спустя на самого Кеннеди было совершено покушение в Далласе, и его внезапная и шокирующая смерть имела огромное международное значение, став символом его собственной магнетической личности и глобального положения Америки. Он и его стильная жена Жаклин заняли положение, сродни международному королевскому. Президент собирал огромные и восторженные толпы во время государственных визитов в Мексику, Колумбию и даже Венесуэлу, где с Никсоном так грубо обошлись в 1958 году. Поездка в Европу летом 1963 года показала его как необычайно популярную фигуру, которая привлекала сильную поддержку для себя и своей страны.^[1825] Убийство Кеннеди стало, возможно, «первым по-настоящему глобальным мгновением трагедии», — писал историк Уоррен Басс.^[1826] Благодаря чуду спутниковой связи события того ужасного уик-энда транслировались по телевидению и вызвали бурю эмоций. На Ближнем Востоке и в Латинской Америке простые люди часами стояли в очереди, чтобы подписать книги соболезнований в американских посольствах. Европейцы считали его своим лидером и испытывали острое чувство личной утраты. Его жизнь и ужас его смерти символизировали для них все хорошее и плохое, что было в Соединенных Штатах.^[1827]

Отношение Кеннеди к Вьетнаму отражает двусмысленное и неопределенное наследие тысячи дней его правления. Некоторые из его советников, к которым позже присоединились ученые, утверждали, что он планировал после переизбрания в 1964 году вывести Соединенные Штаты из того, что, по его мнению, являлось трясиной. Американцы находят такие аргументы утешительными, но они основаны скорее на предположениях, чем на доказательствах.^[1828] Кеннеди глубоко сомневался в перспективах успеха в Южном Вьетнаме. С самого начала своего президентства он решительно выступал против отправки туда боевых войск. Он все более скептически относился к своим военным советникам. По многим вопросам он проявлял гибкость. За время пребывания у власти он заметно вырос. Можно с уверенностью утверждать, что, столкнувшись с крахом Южного Вьетнама в 1964–65 годах, он внимательно изучил бы дипломатические решения.^[1829] Но нет убедительных доказательств того, что он был настроен на вывод войск. Он сопротивлялся переговорам так же решительно, как и против ввода боевых войск. По его указанию Министерство обороны разработало план поэтапного вывода американских войск к 1965 году, но он зависел от прогресса в Южном Вьетнаме. В своей речи, которая должна была прозвучать в Далласе в день его смерти, он признал, что обязательства перед третьим миром могут быть «болезненными, рискованными и дорогостоящими», но, добавил он, «мы не смеем уставать от испытаний».^[1830] Как и в случае с Кубой и более широкими вопросами холодной войны, Кеннеди, похоже, так и не решил, в каком направлении двигаться по Вьетнаму. Очевидно, убежденный в том, что военная ситуация не так уж плоха, он цеплялся за надежду, что проблема все же может разрешиться сама собой без радикальных действий США.

Во Вьетнаме, как и в других странах, Кеннеди следует оценивать по тому, что он сделал за время своего короткого пребывания у власти. Он и большинство его советников некритически восприняли предположение о том, что некоммунистический Южный Вьетнам жизненно важен для глобальных интересов Америки. Их риторика фактически укрепила это предположение. То, что он никогда не уделял Вьетнаму всего своего внимания, кажется очевидным. Он реагировал на кризисы и импровизировал в повседневной жизни, редко задумываясь о последствиях своих действий. Несмотря на то, что его явно беспокоили растущие сомнения, он отказался, даже когда проблемы с Дьемом достигли кризисной точки, посмотреть в лицо трудным вопросам. Его осторожный средний курс значительно расширил роль США во Вьетнаме. После переворота Соединенные Штаты взяли на себя прямую ответственность за сайгонское правительство. Каковы бы ни были его опасения и конечные намерения, Кеннеди завещал своему преемнику проблему гораздо более опасную, чем та, которую он унаследовал.