IV
Французский президент де Голль однажды заметил, что Линдон Джонсон — это «портрет самой Америки. Он показывает нам страну такой, какая она есть, грубой и необработанной».[1831] По любым меркам, Линдон Джонсон был необыкновенной личностью. Крупный мужчина с непомерно крупными и легко карикатурными чертами лица, он обладал амбициями размером с его родной Техас, а также неуверенностью в себе. Он был целеустремленным, одиноким, невероятно энергичным, временами властным, гордым и тщеславным человеком. В некотором смысле он соответствует джексоновскому дипломатическому стилю политолога Уолтера Рассела Мида — продукт глубинки, прихотливый, сильно националистичный, глубоко озабоченный честью и репутацией, подозрительный к другим народам и нациям и особенно к международным институтам, приверженный сильной национальной обороне — особенно когда это идет на пользу Техасу.[1832] Как и Вильсон 1913 года, он предпочел бы сосредоточиться на внутренних реформах. Ему не хватало страсти к внешней политике, присущей его предшественникам и преемникам. Он мог плохо относиться к дипломатии и дипломатам: «Иностранцы не похожи на тех, к кому я привык», — полушутя заметил он однажды.[1833] До того как стать вице-президентом, он мало ездил за границу и был склонен к стереотипному восприятию других людей. Немцы, сказал он однажды, были «великим народом», но «чертовски скупым».[1834] Он был способен на явно недипломатичное поведение, например, когда нахлобучивал ковбойские шляпы на приезжающих японских высокопоставленных лиц или наряжал канцлера Западной Германии Людвига Эрхарда так, что это приводило в ужас его помощников. Он также был чрезвычайно умен и хорошо разбирался в ключевых вопросах. Он обладал удивительной способностью оценивать людей. Сильная доля идеализма побуждала его творить добро в мире. Роберт Кеннеди, который и сам не был заурядной фиалкой, называл своего соперника и порой злейшего врага «самым грозным человеком, которого я когда-либо встречал».[1835]
Чувствуя, что ему не хватает опыта во внешней политике, и стремясь сохранить преемственность с политикой Кеннеди, LBJ сохранил советников своего предшественника и в значительной степени опирался на них. Особенно тесные связи он установил с Макнамарой и Раском. Как и их босс, оба были трудоголиками. По крайней мере, вначале президент благоговел перед умом, энергией и драйвом Макнамары. «Он как отбойный молоток», — заметил восхищенный LBJ. «Он сверлит гранитные скалы, пока не доберется до места». Джонсон и Раск имели общие южные корни, и оба были изгоями в «Камелоте» Кеннеди. Они значительно сблизились во время президентства, которое становилось все более тяжелым. «Трудолюбивый, яркий и преданный, как бигль» — так LBJ оценил своего твёрдого и абсолютно надежного госсекретаря.[1836] Банди и Джонсон никогда не были лично близки, но советник по национальной безопасности превратил СНБ в центр принятия решений и поэтому был незаменим. LBJ предпочитал более формальный, упорядоченный стиль, нежели свободный подход Кеннеди. Большая часть работы выполнялась «главными лицами» на небольших, интимных обедах в Белом доме, обычно по вторникам, более подходящих для откровенных дискуссий и менее подверженных утечкам (за исключением главного «утечки», самого ЛБДЖ).[1837]
К середине 1960-х годов китайско-советский раскол перерос в непоправимую брешь, закрепив трехсторонний характер холодной войны. Как и Соединенные Штаты, СССР ощущал острую необходимость ослабить напряженность и стабилизировать соперничество великих держав. Новое коллективное руководство, отправившее Хрущева в вынужденную отставку в конце 1964 года, также стремилось умиротворить все более беспокойную общественность повышением уровня жизни. Таким образом, Москва сбавила обороты риторики и открылась для диалога по некоторым основным вопросам. С другой стороны, старые шибболезы умерли, и часть советской бюрократии была заинтересована в холодной войне. Новые лидеры развернули масштабное наращивание оборонного потенциала. Разделенные между собой, не имея опыта внешней политики, они двигались сразу в двух направлениях, не решаясь отклониться слишком далеко в какую-либо сторону.[1838]
Стремясь выйти из изоляции, Китай одержал крупные победы в 1964 году, когда Франция расширила дипломатическое признание, а ежегодное спорное голосование о приёме в Организацию Объединенных Наций завершилось ничьей. Пекин также присоединился к ядерному клубу, проведя успешное испытание в октябре 1964 года. Китайцы заняли более радикальную позицию в поддержке революций в странах третьего мира, особенно в Африке. Но доминирующим фактом китайской жизни после 1965 года стала Великая культурная революция, начатая самим председателем Мао, чтобы подтвердить свой контроль над партией и обеспечить своё историческое наследие. Используя угрозу окружения со стороны сверхдержав, он устроил настоящую революцию внутри страны, очищая бюрократию от «ревизионистов», разжигая революционное рвение своих последователей из Красной гвардии и используя грубую силу для навязывания идеологической чистоты. В последовавшей за этим кровавой бойне погибло до полумиллиона человек. Великая культурная революция поставила Китай на грань гражданской войны, а его отношения с СССР — на грань военного конфликта.[1839] LBJ и его советники пытались разобраться в этом порой запутанном мире. Следуя примеру Кеннеди, они предприняли дальнейшие шаги в направлении разрядки, стремясь «навести мосты» с Восточной Европой путем расширения дипломатического представительства США, расширения торговли и культурных обменов, отчасти в надежде, что более тесные контакты могут подорвать коммунистическую идеологию. В начале 1967 года LBJ даже заявил в недостаточно признанном заявлении, что целью США является не «продолжение холодной войны, а её окончание».[1840] В китайскую политику США даже закралась некоторая гибкость. Администрация использовала Варшавские переговоры, чтобы четко обозначить свои ограниченные цели во Вьетнаме, чтобы избежать повторения вступления Китая в Корейскую войну. Она прекратила попытки заблокировать приём Китая в ООН. В ответ на давление со стороны интеллигенции, бизнеса и других сторон, призывавших к установлению дипломатических отношений, администрация ослабила ограничения на торговые и культурные обмены и даже разрешила правительственным чиновникам вступать в неофициальные контакты с китайцами.
Однако и в Вашингтоне старые привычки умерли. LBJ видел свою задачу главным образом в том, чтобы следовать политике, которую он унаследовал. В первые два года он сосредоточился на том, чтобы добиться своего избрания и провести реформы «Великого общества». Его главной заботой во внешней политике было не допустить ничего, что напоминало бы о слабости или поражении. Он и его советники считали, что в неопределенном и все ещё опасном мире необходимо проявлять твердость и поддерживать авторитет США. Проведенное Китаем ядерное испытание и его прямой отказ от переговоров по контролю над вооружениями, казалось, подчеркивали угрозу, которую он продолжал представлять. Его показная поддержка радикальной революции подтвердила необходимость держать линию во Вьетнаме и других странах. В любом случае, Культурная революция приостановила любое движение к сближению. Американские лидеры по-прежнему считали, что страна должна сдерживать и обуздывать своих противников, выполнять свои обязательства и доказывать свою надежность в качестве мирового лидера.[1841]
В Латинской Америке «холодная война» и особенно её внутриполитические императивы продолжали диктовать политику США. LBJ в полной мере разделял одержимость Кеннеди Кастро. Он отменил программу убийств и до начала 1964 года поддерживал неофициальные переговоры о нормализации отношений. Но он продолжал опасаться угрозы со стороны Кастро для всего полушария и особенно беспокоился о внутриполитических последствиях «другой Кубы». Летом 1964 года администрация оказала давление на ОАГ, чтобы изолировать Кубу путем прекращения торговли и разрыва дипломатических связей. Призрак Кубы определял политику США по большинству вопросов полушария.[1842]
