III

Самый страшный из кризисов холодной войны разразился в Латинской Америке в октябре 1962 года. Безрассудная попытка Хрущева разместить на Кубе наступательные ракеты поставила США и СССР на грань войны, а мир — на грань ядерного пожара. Никогда не будет известно, что именно подвигло советского премьера на столь опасную затею. Позже он утверждал, что защищал своего кубинского союзника от американского вторжения, и это утверждение приобретает большую убедительность в свете того, что теперь известно об операции «Мангуст». Куба стала очень важна для советского руководства, и угроза американского вторжения должна была казаться Москве вполне реальной. Тем не менее, трудно поверить, что Хрущев пошёл бы на такой риск исключительно ради небольшого союзника в сфере влияния противника. Разместив на Кубе ракеты средней и промежуточной дальности, он мог поразить цели на востоке и юге Соединенных Штатов, и он, конечно, надеялся задешево компенсировать огромное превосходство США в ракетах дальнего радиуса действия. Возможно, он надеялся использовать кубинские ракеты для того, чтобы добиться благоприятного решения по Берлину. Инстинкт азартного игрока, вероятно, побуждал его к действию, а также сохранявшаяся вера в то, что Кеннеди можно запугать. Он хотел показать Соединенным Штатам, каково это — быть окруженным вражескими ракетами, бросить «ежа в штаны дяде Сэму», как он выразился. Так, в мае 1962 года он убедил понятным образом насторожившегося Кастро принять шестьдесят ракет средней и промежуточной дальности и множество военного оборудования для их обслуживания. Ракеты были тщательно спрятаны на палубах транспортных кораблей. Сорок две тысячи военнослужащих, отправленных для их охраны, вооруженные тактическим ядерным оружием, провели долгий летний круиз под палубой, чтобы избежать наблюдения. В результате колоссального просчета Хрущев убедил себя в том, что оружие может быть введено в действие до того, как Соединенные Штаты обнаружат его, и вынудил Кеннеди согласиться.^[1805]

Он ошибался по обоим пунктам. Аналитики ЦРУ, используя информацию, полученную от перебежчика полковника Олега Пеньковского, и аэрофотоснимки, точно идентифицировали загадочные объекты как ракеты средней и промежуточной дальности. Возможно, Макнамара был прав, утверждая, что эти вооружения существенно не меняют общий стратегический баланс. С точки зрения Кеннеди, это не имело никакого значения. Ошеломленный дерзкой уловкой Хрущева и загнанный в рамки собственными публичными заявлениями о неприемлемости наступательного оружия на Кубе, он опасался, что ничего не предпринять перед лицом этого вопиющего советского вызова будет политическим и дипломатическим самоубийством. Чтобы всесторонне оценить свои возможности, он сформировал Исполнительный комитет (ExComm) из высокопоставленных советников, который регулярно собирался во время кризиса. Он никогда всерьез не рассматривал возможность переговоров, чтобы добиться вывоза оружия. Советы тайно разместили его на Кубе и лгали о том, что они делают. Вести переговоры в таких обстоятельствах было бы равносильно слабости. Он также подозревал, что Москва будет затягивать переговоры до тех пор, пока ракеты не будут введены в действие. Орнитологические обозначения «ястреб» и «голубь» вошли в обиход во время обсуждений в Исполкоме. Ястребы, такие как члены Объединенного комитета начальников штабов и Ачесон, настаивали на нанесении воздушных ударов по ракетным объектам с последующим вторжением, чтобы убедиться, что оружие и Кастро будут удалены. Голуби сомневались, что авиаудары уничтожат объекты, беспокоились о морали внезапного нападения на маленькую страну, отвергали вторжение как слишком рискованное и опасались советского возмездия Берлину. Они призывали к блокаде Кубы, которая должна была называться карантином, в сочетании с давлением на Москву с целью заставить её убрать ракеты. Кеннеди выбрал этот более осторожный, но все ещё рискованный курс. В понедельник, 22 октября, он объявил о введении карантина и потребовал убрать ракеты.^[1806]

Его выступление открыло неделю сложных ходов и контрходов в этой дипломатической шахматной партии, разыгрываемой по самым высоким ставкам. Впервые за годы холодной войны Соединенные Штаты перешли во второе по значению состояние оборонной готовности (DefCon 2). Стратегическое воздушное командование перешло в состояние наивысшей боевой готовности, запустив 550 бомбардировщиков B–52, оснащенных ядерными боеголовками. Советские техники лихорадочно работали на ракетных площадках, и к 24 октября оружие средней дальности было практически готово к применению. Военные корабли Соединенных Штатов заняли свои позиции, согласно стандартным оперативным процедурам, они должны были сделать предупредительный выстрел, а в случае неудачи — вывести из строя руль приближающегося корабля. Советские корабли, получив приказ открыть ответный огонь, зловеще двигались к карантинной линии. Подводные лодки с обеих сторон бесшумно курсировали в водах Карибского моря. Измученные чиновники работали под немыслимым давлением и сутками не спали; их нервы были натянуты, мыслительные процессы расплывались. Пытаясь управлять кризисом, чтобы не допустить смертельной ошибки, даже знаменитый отстраненный Кеннеди несколько раз терял самообладание. Первый срыв произошел 24 октября, когда советские корабли изменили курс, чтобы избежать карантина. «Мы находимся глаза в глаза, — воскликнул обычно невозмутимый Раск, — и я думаю, что другой парень просто моргнул».^[1807]

Не совсем. Лишь после очередного испуга было достигнуто грубое соглашение. Очевидно, убежденный на основе ошибочных разведданных в неизбежности войны, Хрущев 25 октября отправил в Вашингтон личное и очень эмоциональное послание, в котором предупредил о «бедствиях» войны и предложил убрать ракеты в обмен на обещание США не вторгаться на Кубу. На следующий день, когда страхи ослабли, он отправил ещё одно послание, которое заставило американских чиновников в ужасе покачать головой.^[1808] Более сдержанное по тону, оно повышало градус напряженности, требуя также убрать из Турции американские ракеты «Юпитер». Это оружие устарело, но избавление от него влекло за собой многочисленные осложнения.^[1809] Уровень тревоги резко возрос, когда над Кубой был сбит самолет U–2. Военные советники Кеннеди потребовали ответных мер. Завершалась подготовка к воздушному удару, за которым должно было последовать вторжение на Кубу. Не зная американцев, Кастро подталкивал Москву к нанесению первого удара по Соединенным Штатам. 27 октября, в «чёрную субботу», администрация проницательно решила проигнорировать второе письмо и принять более выгодные условия первого. Тем временем Роберт Кеннеди в частном порядке заверил советского посла, что турецкие ракеты будут убраны. Болезненно осознавая свою военную неполноценность, Хрущев после нескольких часов мучительного ожидания принял предложения США.^[1810]

Ракетный кризис стал определяющим моментом президентства Кеннеди, и многие обозреватели дали ему высокую оценку. Утверждается, что он был твёрд, но сдержан в ответе на этот важнейший вызов. Он обращался за советом в разные инстанции. Он оставил Хрущеву возможность для отступления. Он не злорадствовал по поводу очевидной победы США.^[1811] Октябрьская конфронтация также является наиболее изученным кризисом холодной войны, и по мере накопления новых знаний хвалебные отзывы о Кеннеди становятся все более умеренными. Безусловно, основную ответственность за конфронтацию несет Хрущев. Он обманывал себя, думая, что ему сойдет с рук невероятно опрометчивый шаг. Но одержимость Кеннеди Кубой и враждебные действия, предпринятые в Мангусте, послужили поводом и обоснованием для действий Хрущева, и эта связь была совершенно упущена американскими официальными лицами в то время. Даже отвергнув более рискованные альтернативы, Кеннеди своей первоначальной реакцией поставил две страны на грань войны. Он сдержал «ястребов» и проявил мастерство в управлении кризисом. Но он первым признал бы, что исход войны определили удача и случай. Соединенные Штаты оказались в нескольких часах от вторжения, которое могло привести к ужасным последствиям. Численность советских войск на Кубе значительно превышала американские оценки, и они были вооружены тактическим ядерным оружием. Вторжение могло спровоцировать ядерную войну. «В конце концов», — заключает политолог Уильям Таубман, — «Хрущев и Кеннеди нашли в себе мужество отступить, оставив другим пространство для отступления… но не раньше, чем мир приблизился к ядерному взрыву, как никогда ранее».^[1812]