В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ авторитет Эйзенхауэра заметно вырос. Его больше не считают интеллектуальным легковесом и политическим бабьем в лесу, а признают уверенным в себе и благоразумным лидером, который понимал политику и, не понаслышке знакомый с войной, оценил пределы военной мощи.^[1755] Несмотря на частые кризисы и постоянную угрозу войны, ему удавалось сохранять мир во время своего правления. Он выработал с европейскими союзниками и Советским Союзом основу для жизнеспособного, хотя и далеко не идеального урегулирования в Европе — Берлин, конечно, был главным исключением — основу того, что историк Джон Льюис Гэддис назвал «долгим миром».^[1756] Он скорректировал отношения Америки с её важнейшим восточноазиатским союзником Японией в сторону более равноправного партнерства, что не всегда легко сделать гегемонистской державе. Он избегал открытых военных обязательств и предпринял первые нерешительные шаги по ограничению ядерных вооружений. Даже во время постспутниковой истерии он сохранял спокойствие и держал военный бюджет под некоторым подобием контроля. Он понимал и боялся того, как холодная война меняет экономику США, и в своей прощальной речи предупредил о растущей мощи военно-промышленного комплекса.

Как отмечают критики, остановиться на этом — значит дать лишь одномерную оценку внешнеполитическому наследию Эйзенхауэра.^[1757] Неудивительно, что, учитывая ставку «Нового взгляда» на ядерное оружие, ядерный арсенал США в период его президентства вырос до слоновьих размеров. К 1961 году Соединенные Штаты располагали более чем двумя тысячами бомбардировщиков, сотней ракет и ещё большим количеством ракет, находящихся на стадии планирования, а также подводными лодками, способными запускать ракеты с ядерными боеголовками. Только с 1958 по 1960 год количество ядерного оружия увеличилось с шести тысяч до восемнадцати тысяч единиц, что по любым меркам было чрезмерным. Как и Трумэн и Ачесон, Эйзенхауэр потерпел неудачу, прежде всего, в борьбе с национализмом стран третьего мира. Он и его советники продолжали рассматривать новые страны в первую очередь с точки зрения холодной войны. Они преувеличивали советскую угрозу. Они так и не смогли в полной мере оценить первобытную силу национализма, вполне понятную повышенную чувствительность новых государств к внешнему влиянию, особенно западному, и их нейтралистские тенденции. На Ближнем Востоке и в Южной Азии администрация усугубила региональную напряженность и вызвала порой яростный антиамериканизм. Она ужесточила связи США с правыми диктатурами в Южной Корее и на Тайване, что лишило её гибкости во внешней политике и сделало практически невозможным урегулирование отношений с Китайской Народной Республикой. В 1954 году США избежали военного вмешательства во Вьетнам, но их последующие политические обязательства перед Южным Вьетнамом оставили будущим лидерам трудные решения о войне. Безудержный интервенционизм, включая заговоры с целью убийства многочисленных лидеров стран третьего мира и свержение всенародно избранных правительств, казался необходимым и в некоторых случаях успешным в то время, но нарушал давние принципы США и имел ужасные долгосрочные последствия в виде «ответного удара» для вовлеченных народов и для Соединенных Штатов. В краткосрочной перспективе, с нерешенными проблемами Кубы и Берлина и растущим беспокойством американцев, администрация завещала своему преемнику проблемы, которые приведут к самому опасному периоду холодной войны.

16. Неприятности Гулливера:

Кеннеди, Джонсон и пределы власти, 1961–1968 гг.

В своей инаугурационной речи, произнесенной в пасмурный и холодный день января 1961 года, Джон Ф. Кеннеди в самых резких выражениях изложил универсалистский подход своей страны к внешней политике в разгар холодной войны. Он поклялся, что Соединенные Штаты «заплатят любую цену, понесут любое бремя, справятся с любыми трудностями, поддержат любого друга, выступят против любого врага, чтобы обеспечить выживание и успех свободы».^[1758] На практике Кеннеди обнаружил, что мир гораздо менее восприимчив к влиянию США, чем провозглашалось в его взлетной инаугурационной риторике. К моменту его убийства в ноябре 1963 года он начал пересматривать некоторые из самых основных предпосылок холодной войны. Но именно его преемник, Линдон Бейнс Джонсон, столкнулся лицом к лицу с ограничениями власти США в меняющейся международной системе. Резкая эскалация войны во Вьетнаме, предпринятая LBJ в 1965 году, привела не более чем к тупику. Его выход из президентской гонки 31 марта 1968 года, всего через семь лет после инаугурации Кеннеди, во многом обусловленный одновременными внешнеполитическими кризисами в Северной Корее, мировой экономике и Вьетнаме, ясно показал неспособность нации нести это бремя, как обещал Кеннеди. Март 1968 года, по словам авторов Эвана Томаса и Уолтера Айзексона, стал «высшей точкой послевоенной гегемонии США».^[1759]

I

Кеннеди было всего сорок три года, когда он занял президентский пост, и его вступление в должность ознаменовало наступление совершеннолетия поколения Второй мировой войны. Сын богатого бостонского финансиста-ирландца и бывшего посла в Англии, новый президент, сам герой войны, был поразительно красив, ярок, остроумен, обаятелен и амбициозен. В Сенате он добился не лучших результатов, и на него смотрели — с полным основанием — как на плейбоя. Действительно, будучи президентом, он безрассудно вступал в любовные связи с секретаршами, кинозвездами и даже мафиози. Будучи сенатором, он приобрел некоторый опыт в области внешней политики, проявляя особый интерес к деколонизации. Он сознательно стилизовал своё президентство под своих прославленных предшественников-демократов Вудро Вильсона и Франклина Рузвельта. У себя дома он стремился к продолжению «Нового курса» Рузвельта, так называемого «Нового рубежа». Как и многие представители его поколения, он был уверен, что внешняя политика — это самая захватывающая и неотложная задача, стоящая перед президентом. «Кому какое дело до минимальной зарплаты — 1,15 или 1,25 доллара», — признавался он родственному по духу (по крайней мере, в этом вопросе) Ричарду Никсону.^[1760]

Во внешней политике Кеннеди стремился повторить сочетание идеализма и прагматизма, которое было характерно для руководства Рузвельта во время Второй мировой войны. Он собрал вокруг себя молодой, энергичный корпус советников из высших эшелонов науки и бизнеса, уверенных в себе, активных людей — «интеллектуалов действия», как их называли, — которые разделяли его решимость «заставить страну снова двигаться вперёд». Молодой и язвительный декан Гарвардского колледжа и протеже Генри Стимсона Макджордж Банди был назначен советником по национальной безопасности, а специалист по системному анализу времен Второй мировой войны и босс Ford Motor Company Роберт Макнамара — министром обороны. Младший брат президента, генеральный прокурор Роберт Кеннеди, стал его единомышленником и ближайшим советником даже по вопросам внешней политики. После фиаско во Вьетнаме их стали называть — с легкой иронией — «лучшими и самыми умными».^[1761]

Динамика формирования политики существенно изменилась. Назначение мягкого и отходчивого грузина Дина Раска на пост государственного секретаря свидетельствовало о том, что президент, как и Рузвельт, планировал держать бразды правления внешней политикой в своих руках. Кеннеди быстро отказался от формальной, сильно забюрократизированной структуры Совета национальной безопасности Эйзенхауэра в пользу более свободного аппарата, который оставлял его в центре принятия решений и обеспечивал ему самый широкий спектр возможностей. По мнению критиков, новая система была беспорядочной и даже хаотичной, не обеспечивала последующих действий и оставляла основных игроков неосведомленными. При Банди расширенный и активизированный СНБ вытеснил Госдеп в качестве ключевого игрока в иностранных делах.^[1762]