Эйзенхауэр был согласен с тем, что Берлин — это «банка с червями». Он также стремился урегулировать нестабильный германский вопрос. Но он не мог показаться уступчивым перед советскими угрозами. Он отверг ястребиные предложения своих военных советников, но твёрдо стоял на своём в отношении Берлина. Он отдал приказ о тихом наращивании военной мощи, спокойно успокаивая нацию. Срок действия ультиматума Хрущева истек 27 мая 1959 года — по иронии судьбы, в день, когда был похоронен Джон Фостер Даллес, — без каких-либо комментариев со стороны Москвы. Кризис на мгновение ослаб, но Берлин в течение следующих нескольких лет будет оставаться самым взрывоопасным местом в мировой политике.

Пока тлел Берлинский кризис, ведущие державы продвигались к первому в холодной войне соглашению по ядерному оружию. Первоначальные обсуждения, начавшиеся на саммите в Женеве в 1955 году, ни к чему не привели. Эйзенхауэр в лучшем случае проявлял вялость, считая, что настоящее разоружение наступит только после победы в холодной войне. Самым насущным вопросом были ядерные испытания, и Соединенные Штаты отказывались решать его только в рамках более широкого соглашения, включающего инспекции на местах, а это положение Кремль, казалось, наверняка отвергнет. Москва увязала запрет на ядерные испытания с всеобъемлющим запретом на все ядерное оружие — предложение, от которого Соединенные Штаты отказались из-за своего превосходства в обычных силах. Тупиковая ситуация давала широкие возможности для пропагандистских ходов, и Москва воспользовалась ими в полной мере. В конце 1957 года Булганин предложил приостановить ядерные испытания на два-три года, а также провести саммит для обсуждения других вопросов разоружения. В январе 1958 года Хрущев объявил о намерении СССР сократить обычные вооруженные силы на триста тысяч военнослужащих; два месяца спустя он объявил об односторонней приостановке ядерных испытаний.^[1746]

В течение года обе стороны сделали резкие шаги вперёд. Даже стремясь использовать ядерные угрозы, Хрущев все больше осознавал опасность ядерной войны. Прекрасно понимая, что военные расходы сдерживают советское экономическое развитие, которому он был глубоко привержен, он искал соглашения, которые позволили бы ему направить драгоценные ресурсы на внутренние нужды. Эйзенхауэр все ещё тянул время. Он не верил, что Советы будут соблюдать соглашения, в которых отсутствовали инспекции, от которых они наверняка откажутся. Министерство обороны и Комиссия по атомной энергии непреклонно настаивали на том, что испытания необходимы для национальной безопасности США. С другой стороны, внутреннее и международное давление на запрет испытаний резко возросло, и президент начал видеть другие преимущества. Запрет на испытания было бы относительно легко контролировать, а согласие СССР на проведение инспекций могло бы дать другие разведывательные данные, которые помогли бы защититься от внезапного нападения. Соглашение об испытаниях могло бы помочь сдержать распространение ядерного оружия среди других стран, что вызывало растущую озабоченность как в Москве, так и в Вашингтоне. После очередного волнения по поводу опасности выпадения ядерных осадков Эйзенхауэр с запозданием взял на себя обязательство приостановить атмосферные, а затем и подземные испытания, превышающие «пороговое значение» в 4,75 балла по шкале Рихтера. «Мы должны попытаться добиться какого-то прогресса в области разоружения», — воскликнул он.^[1747] Его позиция помогла начать англо-американо-советские переговоры. К началу 1960 года основным нерешенным вопросом было количество инспекций на местах.^[1748]

Визит Хрущева в Соединенные Штаты осенью 1959 года дал ещё одну надежду на ослабление напряженности в холодной войне. Эйзенхауэр согласился с желанием Хрущева приехать в Соединенные Штаты неохотно и главным образом потому, что один из чиновников Госдепартамента без разрешения передал ему безоговорочное приглашение. Эта интрига была грандиозным театром холодной войны, первоклассным событием для средств массовой информации ещё до того, как была придумана эта фраза. Хрущев был небольшого роста, полноватый и лысеющий, он не представлял собой внушительную фигуру. Ограниченный в образовании, глубоко неуверенный в себе и полный решимости доказать свою правоту, буйный, шумный и непредсказуемый советский лидер на этот раз прибыл на огромном самолете, так высоко поднявшемся над землей, что пассажирам пришлось спускаться по аварийному трапу. Он проявил плохой вкус, подарив хозяину модель последнего советского космического достижения. На жесткие вопросы американских репортеров о Венгрии он отмахнулся. «У меня нет рогов», — проворчал он нью-йоркской аудитории.^[1749] Он жаловался, что ему не разрешили посетить Диснейленд, и протестовал — возможно, даже слишком сильно — против скудной одежды, которую носили актрисы на съемках фильма «Кан-кан». Он также продемонстрировал вспышки народного обаяния. Двухнедельный визит завершился частными переговорами на высшем уровне в Кэмп-Дэвиде, президентском убежище в горах Мэриленда. Хрущев, вечно нервничающий, опасался, что убежище, названное в честь внука Эйзенхауэра, может оказаться чем-то вроде центра для интернированных. На удивление, переговоры прошли гладко. Советский премьер стал воспринимать президента как человека, с которым можно работать. Он отозвал свой берлинский ультиматум — вроде бы, — и Эйзенхауэр неопределенно согласился с тем, что статус города должен измениться. Хрущев также пришёл к выводу, что его грандиозная схема улучшения отношений вполне осуществима. Назначение саммита четырех держав на май 1960 года в Париже с последующим визитом Эйзенхауэра в Москву породило разговоры о «духе Кэмп-Дэвида» и надежды на мир во всём мире.^[1750]

Этому не суждено было случиться. 1 мая, за две недели до начала саммита и как раз в то время, когда в Москве начинались первомайские праздники, советская ракета класса «земля-воздух» сбила самолет-шпион U–2 над поселком Поварня в Уральских горах. Обе стороны отнеслись к этому инциденту плохо. Эйзенхауэр уже давно относился к полетам U–2 с беспокойством, понимая, что они представляют собой акт войны. Он согласился на этот конкретный полет только по настоянию военных и ЦРУ и с заверениями, что проблем на саммите не будет. Для Хрущева эти полеты были особенно унизительны. Все ещё цепляясь за надежды на продуктивный саммит, он винил во всём сторонников жесткой линии в окружении Эйзенхауэра. Он надеялся извлечь выгоду из триумфа, сбив самолет и не разрушив саммит, но не смог устоять перед искушением перегнуть палку. Сначала он скрыл, что пилот, Фрэнсис Гэри Пауэрс, был взят живым, а части самолета были восстановлены, уличив Вашингтон во лжи, когда были даны обычные объяснения о сбившемся с курса метеорологическом самолете. Затем Эйзенхауэр усугубил проблему, признав факт шпионских полетов и не признав, что он одобрил миссию Пауэрса. Громкое осуждение Хрущевым американских военных за заказ полета, возможно, призванное дать Эйзенхауэру выход, вместо этого заставило президента взять на себя ответственность, чтобы дать понять, что он был главным, и тем самым подорвать усилия Хрущева представить его как человека, с которым Москва может иметь дело. Взбешенный тем, что Эйзенхауэр взял на себя ответственность и тем самым разрушил свою собственную схему, все более возбужденный Хрущев, оказавшись в Париже, обрушил на президента сорокапятиминутную язвительную, очень личную атаку. Он потребовал официальных извинений и обещаний больше не нарушать советское воздушное пространство. Публично президент изо всех сил старался сдержать свою ярость. В частном порядке он назвал Хрущева «сукиным сыном» и отказался даже произносить его имя.^[1751] Он согласился приостановить полеты U–2 — не такая уж большая уступка, поскольку вскоре их место займут спутники-шпионы. Но он отказался извиниться, полагая, что Хрущеву придётся уступить, чтобы спасти саммит. После нескольких дней неистовых усилий британских и французских лидеров спасти хоть что-то, встреча распалась в гневе. Удалось ли бы что-нибудь добиться на парижской встрече, если бы не инцидент с U–2, мы так и не узнаем. Обе стороны по-прежнему резко расходились во взглядах на Берлин и разоружение. Несомненно лишь то, что «неразбериха с U–2», как назвал её Эйзенхауэр, разрушила саммит, дорого обошлась президенту и Соединенным Штатам в плане престижа, лишила шансов на предметные переговоры до ноябрьских выборов и оставила Берлин более опасным, чем когда-либо.^[1752] Холодная война сыграла важную роль в президентской кампании 1960 года. Дело и–2, движение Кастро в сторону СССР, отмена поездки Эйзенхауэра в Японию и летний кризис в новом независимом Конго — все это приковывало внимание нации к внешней политике. Бурный осенний визит Хрущева в США, сопровождавшийся пламенной речью перед Организацией Объединенных Наций и странным зрелищем, когда советский премьер снял ботинок и яростно стучал им по трибуне — забавно, если бы это не казалось таким зловещим — сохранил для американцев угрозу холодной войны. Следуя темам, которые его партия использовала со времен Спутника, кандидат от демократов Джон Кеннеди неоднократно критиковал республиканцев за то, что они позволили нации отстать в военном отношении и понести огромную потерю престижа в мире. Он призвал «новых людей справиться с новыми проблемами и новыми возможностями».^[1753] Превознося свою близость к власти и внешнеполитическое резюме, кандидат от республиканцев, вице-президент Никсон, подверг сомнению опыт, зрелость и рассудительность Кеннеди. В первых в истории страны теледебатах и бесчисленных речах кандидаты спорили по острым вопросам внешней политики. Кеннеди ставил под сомнение мудрость Никсона в его намерении защищать Квемой и Мацу — вполне разумная позиция, но вице-президент ловко извратил её, чтобы представить своего оппонента умиротворителем. Сенатор от Массачусетса обвинил администрацию Эйзенхауэра в неспособности предотвратить приход к власти Кастро. Кеннеди выиграл выборы с минимальным перевесом, не получив большинства ни в народном голосовании, ни в голосовании по штатам. Он эффективно отстаивал свою точку зрения о падении престижа нации и играл на страхах американцев перед военной слабостью, но едва не проиграл из-за неправильного решения вопросов внешней политики в конце кампании. Что бросается в глаза в ретроспективе, так это широкая область согласия между двумя кандидатами — четкое отражение доминирования консенсуса времен холодной войны.^[1754]