Уверенные в том, что нейтрализм меркантильного Сукарно подвергает Индонезию опасности возможного захвата власти коммунистами, Эйзенхауэр и Даллес в 1957 году начали тайную поддержку повстанческих сил на островах Суматра и Сулавеси. ЦРУ доставляло оружие на подводных лодках и по воздуху, а в 1958 году американские и тайваньские летчики-«добровольцы» начали оказывать поддержку с воздуха. В отличие от Мосаддека и Арбенза, Сукарно держался стойко, и индонезийская армия одержала победу над повстанцами. Рука США была раскрыта в мае 1958 года, когда американский летчик Аллен Поуп был сбит и попал в плен. Заявления Эйзенхауэра о том, что Поуп был солдатом удачи, никого не обманули. Смущенная администрация была вынуждена свернуть и без того не слишком успешную тайную операцию. На самом деле участие Соединенных Штатов укрепило Сукарно и индонезийскую коммунистическую партию. Когда Советский Союз начал крупные поставки оружия Сукарно, администрация, чтобы сохранить влияние в Индонезии, сделала то же самое. Провал в Индонезии стал незамеченным предвестником грядущих событий.^[1735]

Старые горячие точки холодной войны вновь вспыхнули в 1958 году. Второй кризис в Тайваньском проливе разразился в августе, когда Китай возобновил обстрел Квемоя и Мацзу. Мао надеялся продемонстрировать свою независимость от Москвы и сорвать любой советский крен в сторону Соединенных Штатов. Рассуждая в традиционных терминах холодной войны и опасаясь тотальной атаки Мао или Чан Кайши, Эйзенхауэр и Даллес заняли жесткую позицию. В своей последней попытке сдержать натиск тяжело больной Даллес угрожал войной, в то время как президент недолго размышлял о применении тактического ядерного оружия против китайских аэродромов. Мао привел в ужас советских дипломатов, показав, что приветствует нападение США. Искусно маневрируя среди этих конфликтующих сил, Эйзенхауэр обязал Соединенные Штаты защищать Куэмой и Мацу, оставив при этом возможность для китайцев. Использовав острова в качестве дубинки, чтобы заставить Хрущева и Эйзенхауэра танцевать, как он выразился, Мао отступил. В Варшаве возобновились китайско-американские переговоры с послами. Дипломатия Эйзенхауэра вызвала ответную реакцию со стороны некоторых демократов и европейских лидеров, опасавшихся, что его действия могут спровоцировать войну за бесполезную азиатскую недвижимость, и сторонников Тайваня, которые почувствовали запах умиротворения.^[1736] Соединенные Штаты столкнулись с проблемами как с союзниками, так и с врагами. По мере того как Япония укреплялась экономически и оправлялась от травмы поражения, росли настроения в пользу пересмотра договора 1952 года. Японцы сравнивали этот договор с неравноправными договорами прошлого века. Они возмущались постоянным присутствием более двухсот тысяч американских «оккупационных» войск, о чём свидетельствует получивший широкую огласку инцидент 1957 года, когда солдат жестоко застрелил японскую женщину, собиравшую гильзы на американском полигоне. Они боялись, что договор может втянуть их страну в войну с Советским Союзом или Китаем. Живо помня Хиросиму и Нагасаки, они особенно опасались присутствия американского ядерного оружия на своей территории. С типичной для холодной войны перегретой риторикой посол Джон Эллисон предупредил Вашингтон, что если в ближайшее время отношения не будут переведены на более равноправную основу, Япония может ускользнуть.^[1737]

Эйзенхауэр оперативно принял меры по стабилизации отношений с важнейшим союзником. В 1957 году он санкционировал крупную тайную операцию ЦРУ по укреплению консервативных элементов в японской политике. Агентство финансировало Либерально-демократическую партию (ЛДП) на сумму от 2 до 10 миллионов долларов в год, чтобы повлиять на выборы в законодательный орган и обеспечить политическую разведку для дискредитации противников этой партии. Такие методы представляли собой вопиющее вторжение в японскую политику и способствовали созданию и увековечиванию однопартийной «демократии».^[1738] Администрация также начала обсуждение нового договора о безопасности. Чтобы облегчить этот процесс, она добровольно сократила более чем наполовину численность размещенных в Японии войск и предложила щедрые торговые уступки. После нескольких месяцев порой трудных переговоров две страны в начале 1960 года заключили соглашение, в котором Япония пошла на уступки, но защитила то, что Соединенные Штаты считали наиболее важным. Каждая сторона могла расторгнуть договор через десять лет. Соединенные Штаты отказались от права военного вмешательства во внутренние дела Японии, но могли действовать для защиты безопасности Японии и Дальнего Востока — расплывчатое положение, вызвавшее большую озабоченность японцев. Япония возобновила права на американские базы, что было крайне важно для Вашингтона, но американские и японские войска могли быть задействованы только после консультаций, что было ключевым вопросом для Японии. Деликатный вопрос о ядерном оружии был затронут в отдельном секретном соглашении, существование которого до сих пор официально не признано и условия которого не разглашаются, разрешающем Соединенным Штатам перемещать такое оружие в Японию и из неё.^[1739] Соединенные Штаты, по-видимому, нарушили дух, если не букву этого соглашения, сохранив ядерное оружие на Иводзиме и Чичи-Джиме и разместив бомбы без сердечников и ядерных компонентов на базах в Японии.^[1740] Договор ознаменовал серьёзные изменения в японо-американских отношениях.

Он также спровоцировал кризис в американо-японских отношениях. Конечно, американцы тепло приветствовали премьер-министра Киси Нокосукэ в США в январе 1960 года, и Сенат одобрил договор без шума. Но в Японии он стал взрывоопасным политическим вопросом. Левые с горечью протестовали против постоянного присутствия иностранных войск на японской земле и предупреждали о том, что могут быть втянуты в войну с Советским Союзом или Китаем. Сбитый Советским Союзом в мае американский самолет-шпион, базировавшийся в Пакистане, и последовавшая за этим очередная порция хрущевских ядерных угроз дали мощный заряд противникам договора. Тысячи японцев вышли на улицы, протестуя против альянса и запланированного на июнь визита Эйзенхауэра. Некоторое время оба правительства стояли на своём, но перед лицом растущего протеста и насилия Соединенные Штаты согласились на просьбу Киси об отсрочке. Президент уполномочил ЦРУ принять дополнительные меры по укреплению позиций ЛДП и продвижению договора. Агентство также финансировало правые киллерские группы для преследования левых демонстрантов. Демократы жаловались на очередное позорное поражение. Редакционные статьи осуждали отмену визита Эйзенхауэра как «серьёзный вызов американскому престижу и угрозу всей нашей позиции в Азии».^[1741]

Тем временем Хрущев спровоцировал очередной кризис вокруг извечного очага холодной войны — Западного Берлина. Для советского руководства, по красочному выражению премьера, Берлин был «костью в горле», «злокачественной опухолью», которая требовала «некоторой операции».^[1742] Он служил лазом для тысяч квалифицированных рабочих, которые бежали на Запад, нанося ущерб восточногерманской экономике и ставя СССР в неловкое положение в соревновании, где символы приобретали все большее значение. Хрущев также считал, что Берлин был одним из самых уязвимых мест его противников — «яичками Запада», называл он его. «Каждый раз, когда я их дергаю, они кричат».^[1743] Теперь, более уверенно чувствуя себя в кремлевской иерархии, советский лидер расценил как победу отказ США в июле 1958 года направить войска в Ирак для поддержки прозападного правительства, что ещё больше укрепило его уверенность в себе и подтвердило его мнение о том, что угрозы и давление — единственный язык, который понимает Запад. Проявляя как свою «крестьянскую логику», так и безрассудный, порой причудливый дипломатический стиль — он сравнивал его с игрой в шахматы в темноте — в ноябре 1958 года он надавил, потребовав сделать Западный Берлин свободным городом (городом, управляемым автономно в соответствии с международным соглашением).^[1744] Если западные союзники не подчинятся в течение шести месяцев, он заключит сепаратный мир с Восточной Германией, расторгнув договоренности четырех держав времен Второй мировой войны и оставив вопрос о доступе в Западный Берлин в руках своего восточногерманского союзника. Путаная и рискованная дипломатия Хрущева была призвана напугать Запад и склонить его к серьёзным переговорам, а также выторговать приглашение посетить Соединенные Штаты для встречи на высшем уровне. Но его действия были плохо продуманными и характерно импульсивными. В случае неудачи он небрежно заметил сыну: «Тогда попробуем что-нибудь другое».^[1745]