Стремясь улучшить отношения с другими латиноамериканскими странами, Соединенные Штаты в то же время поставили перед собой цель устранить Кастро.

Они развернули полномасштабную экономическую войну, включая виртуальное торговое эмбарго, разорвали дипломатические отношения и попытались мобилизовать оппозицию его режиму среди других латиноамериканских стран. Как и в Гватемале, он развернул пропагандистскую кампанию по подстрекательству к восстанию на Кубе. Оно также начало организовывать политическую оппозицию среди изгнанников, выступающих против Кастро, а также вооружать и обучать силы изгнанников для вторжения на Кубу. ЦРУ вынашивало различные планы по дискредитации и даже убийству Кастро. Осознав, что похожий на Батисту и все более эгоистичный Рафаэль Трухильо представлял опасность появления в Доминиканской Республике ещё одного Кастро, администрация подготовила параллельный комплекс мер по избавлению от него.^[1728] После многих лет официального безразличия США Латинская Америка, благодаря коммунизму, Каракасу и Кастро, вновь оказалась в центре внимания американской внешней политики.

V

Куба была не единственной проблемой, с которой столкнулась администрация Эйзенхауэра в последние годы своей жизни. Мир конца 1950-х годов становился все более сложным и бесконечно более опасным. Конфликт между Советским Союзом и Китаем, хотя и не был открытым, усилился в конце десятилетия, осложнив связи между двумя коммунистическими державами и их отношения с Соединенными Штатами. Неустанное развитие технологий вызывало растущие опасения ядерной войны, в которой никто не сможет победить. Эйзенхауэр и Хрущев считали необходимым ослабить напряженность холодной войны, но их осторожные шаги в этом направлении не только запутывали, но и проясняли отношения между сверхдержавами. Холодная война набирала обороты. Первые шаги двух лидеров в направлении того, что позже назовут разрядкой, натолкнулись на жесткую критику в каждой стране, институциональные и экономические императивы, а также конфликты в других частях мира. Взяв на себя контроль над внешней политикой США после смерти Даллеса в мае 1959 года, Эйзенхауэр благоразумно и с достойной восхищения сдержанностью отвечал на многочисленные вызовы последних лет своей жизни, но временами казалось, что он реагирует на события, а не формирует их. Иногда казалось, что он спотыкается. Помня о своём поражении на выборах 1952 года, демократы нападали на администрацию за то, что она позволила нации отстать в технологическом плане и неэффективно реагировала на коммунистическую угрозу. Администрация покинула свой пост в 1961 году практически в той же обстановке, в которой она пришла к власти в 1953 году — с противоположными ролями двух партий.

Ничто так не подпитывало общественные волнения и политические потрясения конца 1950-х годов, как растущая угроза ядерной войны и опасения, часто политически мотивированные, что Соединенные Штаты отстают от СССР в области технологий. Ядерное оружие было центральным элементом оборонной стратегии администрации «Новый взгляд», и Даллес часто хвастался тем, что массированное возмездие принесло крупные победы в холодной войне. Но во время второго срока ставка на ядерное оружие вызывала огонь с разных сторон. Критики ставили под сомнение мудрость грандиозной стратегии, основанной на таком оружии, когда другая сторона также обладала им. Европейцы справедливо опасались, что в случае обмена ядерными ударами они могут принять на себя основную тяжесть советского ответа, и не могли не поставить под сомнение зависимость США от ядерного оружия. Воздействие на японских рыбаков радиоактивных осадков от американского ядерного взрыва в Тихом океане подчеркнуло растущие опасения населения по поводу угроз. Роман Невила Шюта «На пляже» 1957 года рассказывал мрачную историю разрушения мира в результате ядерной войны. Организованный интернационалистами и либеральными пацифистами в том же году Комитет за безопасную ядерную политику (SANE), получивший поддержку многих знаменитостей, проводил митинги и марши протеста, требуя прекращения атмосферных ядерных испытаний, шагов к ядерному разоружению и международного контроля над атомной энергией. Интеллектуалы и политические лидеры по всему миру подхватили эту идею.^[1729]

Новый взгляд также вызвал оппозицию с другого конца политического спектра. Армейские офицеры и растущее число гражданских интеллектуалов в области обороны все чаще предупреждали, что опора на ядерное оружие сужает возможности нации до развязывания ядерной войны или бездействия. Особенно когда холодная война переместилась в третий мир, критики массированного возмездия призывали к наращиванию обычных сил и развитию возможностей борьбы с повстанцами. В условиях, когда тотальная война грозила ядерным уничтожением, политолог Роберт Осгуд настаивал на том, что ограниченная война — единственная рациональная альтернатива. Сенаторы-демократы Стюарт Саймингтон из Миссури, Джон Ф. Кеннеди из Массачусетса и Генри Джексон из Вашингтона, опираясь на несовершенные разведданные, предупреждали, что, полагаясь на ядерное оружие, администрация позволила Соединенным Штатам отстать от Советского Союза в средствах его доставки. Обвинения в «разрыве в бомбардировщиках» появились уже в 1954 году, сопровождаясь требованиями, чтобы Соединенные Штаты предприняли масштабную программу строительства, чтобы превзойти Советы в ядерном оружии и разработать неуязвимые системы доставки.^[1730]

Как ничто другое, «кризис Спутника» определил настроение американцев в конце 1950-х годов. 4 октября 1957 года, с максимальной помпой и пропагандой, Советский Союз вывел на орбиту с помощью огромной межконтинентальной баллистической ракеты Р–7 первый в мире искусственный спутник Земли, что стало монументальным научным достижением. Месяц спустя на орбиту был выведен гораздо более крупный аппарат с живой собакой. Запуск Спутника I и Спутника II потряс Соединенные Штаты до глубины души. Превосходство американской науки считалось основой безопасности страны. То, что газета New York Daily News назвала «хрущевской кометой», казалось, подрывало основные принципы массированного возмездия и «Нового взгляда» и придавало новый смысл советским ракетам.^[1731] Подобно Перл-Харбору, он вызвал ощущение глубокой уязвимости, породив страхи, перешедшие в панику. Спутник даже вызвал у американцев и всего мира вопросы о том, может ли советская система превосходить американскую, что было огромной проблемой в продолжающемся глобальном соревновании за умы и сердца. Взрыв американской ракеты на стартовой площадке всего несколько недель спустя («Капутник», «Стайпутник», нервно называли его американцы) добавил унижения и страха. Доклад комиссии под руководством Г. Роуланда Гейтера-младшего, представленный Эйзенхауэру в ноябре и частично ставший достоянием общественности, усилил тревогу населения, нарисовав пугающую картину неадекватности национальной обороны и призвав к реализации программы по разработке ракет и даже строительству противорадиационных укрытий по типу Манхэттенского проекта. Призыв к оружию, подобный СНБ–68, доклад Гейтера, по мнению Washington Post, изображал «Соединенные Штаты в самой серьёзной опасности за всю их историю».^[1732] Паника вокруг Спутника вызвала призывы интеллектуалов переключиться с самопоглощенности потребительской культурой эпохи на более высокие национальные цели.

Эйзенхауэр справился с кризисом Спутника с достойным восхищения спокойствием и уверенностью в себе. Высотные самолеты-шпионы U–2, летавшие над СССР с 1956 года, предоставляли новейшие разведданные о советском военном потенциале. Президент знал — хотя и не мог разглашать это публично, — что, хотя Кремль одержал огромную краткосрочную пропагандистскую победу, его ракеты не могут достичь Соединенных Штатов. СССР по-прежнему сильно отставал в ядерных боеголовках, бомбардировщиках и даже в технологиях ракет дальнего действия. Он давно опасался, что чрезмерные военные расходы потребуют дополнительных налогов, сдержат накопление капитала, затормозят промышленный рост и создадут риск возникновения государства-гарнизона, которое может угрожать американской демократии. В серии выступлений он попытался заверить нацию в том, что её оборона способна сдержать любое советское нападение. Он приглушил критику, предприняв скромные шаги: небольшое увеличение расходов на оборону, чтобы успокоить общественное мнение, и создание Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), чтобы способствовать освоению космоса. Он поддержал приятные и, в конечном счете, значительные программы по развитию образования в США, особенно в области естественных наук, математики, инженерии и иностранных языков — одна из них получила показательное название «Закон о национальном оборонном образовании». Он приказал построить суперсекретный подземный бункер глубиной в три этажа и размером с два футбольных поля рядом с шикарным отелем Greenbrier в сельской местности Западной Вирджинии, где Конгресс мог бы вести дела страны в случае ядерного нападения. Но он решительно и мужественно сопротивлялся программам крушения и огромным расходам, к которым призывали военные и паникующие граждане. Он не стал выделять миллиарды долларов на то, чтобы опередить русских в полетах на Луну. Его отказ уступить народному давлению, конечно же, имел свою политическую цену, позволив демократам продолжать использовать обвинения в беззащитности Америки.^[1733] В то время как страна мучилась из-за Спутника, по всему миру бушевала холодная война. В далёком Тибете, где находилась мифическая Шангри-Ла, свирепые представители племени кхампа, обученные ЦРУ в Колорадо и сброшенные с парашютом на родину, вели «точечную» войну против китайских оккупационных сил. Повстанцы получили ценные сведения о зарождающейся ядерной программе Китая. Они также понесли ужасные потери — как будто «бросали мясо в пасть тигра», признался один партизан. В целом предприятие было контрпродуктивным. Партизаны достаточно досаждали Китаю, но никогда не угрожали его контролю; американская поддержка позволила китайцам использовать внешнюю угрозу как предлог для вторжения в Тибет в 1959 году.^[1734]