Японская угроза богатой ресурсами Юго-Восточной Азии привела к введению санкций. Молниеносный удар Германии по Западной Европе в 1940 году неразрывно связал воедино доселе отдельные войны на разных континентах. Поражение или озабоченность европейских колониальных держав оставили беззащитными Французский Индокитай, а также Голландскую и Британскую Ост-Индию. Эти колонии лежали на жизненно важных морских путях. Они обладали богатыми запасами сырья, такого как нефть, каучук, олово и вольфрам, которые служили основой современной войны. Контроль над Юго-Восточной Азией давал Японии возможность затянуть петлю вокруг Китая и освободиться от зависимости от западных поставок жизненно важных ресурсов. Так, летом 1940 года Токио объявил о планах создания Сферы совместного процветания Большой Восточной Азии — многословный и прозрачный эвфемизм для экономической и политической гегемонии в Восточной и Юго-Восточной Азии. Он заставил Францию прекратить поставки в Китай через Индокитай, а Британию — закрыть Бирманский путь. Вскоре после этого она потребовала от Франции создания авиабаз и разрешения на размещение войск в северном Индокитае.^[1309]

Перспектива вторжения Японии в Юго-Восточную Азию осенью 1940 года вызвала тревогу в Вашингтоне. Потеря ресурсов региона могла ещё больше подорвать и без того слабые усилия Британии по сопротивлению Германии и помешать перевооружению США. Теперь военный министр Стимсон вместе с министром финансов Моргентау и другими «ястребами» в кабинете министров и Конгрессе настаивали на том, что полномасштабные санкции заставят Японию умерить свои амбиции. Даже посол в Японии Джозеф Грю, который раньше выступал против санкций, теперь согласился с тем, что важно послать Токио четкий сигнал. В то время как Соединенные Штаты были озабочены событиями в Европе, Рузвельт и Халл все ещё отказывались рисковать полным разрывом. Администрация вновь приняла ограниченные меры в надежде предотвратить дальнейшую агрессию без войны, используя законодательство, позволяющее президенту удерживать товары, жизненно важные для национальной обороны, чтобы наложить эмбарго на авиационный бензин и высококачественный лом. Два месяца спустя, после того как Япония продвинулась в северный Индокитай и на фоне слухов о возможном союзе Японии с Германией, эмбарго было расширено и теперь включало весь лом железа и стали.^[1310]

Япония и Соединенные Штаты оказались втянуты в клубок просчетов и противоречивых устремлений. Даже тотальные санкции имеют плохую историческую репутацию, а ограниченное эмбарго достаточно встревожило японцев, не изменив их поведения. Желая воспользоваться ошеломляющими военными успехами Германии и соблазнившись неотразимыми возможностями в Юго-Восточной Азии, Япония через несколько дней после объявления Соединенными Штатами санкций присоединилась к Тройственному пакту с Италией и Германией, одна из статей которого была прямо направлена против Соединенных Штатов. Японские лидеры надеялись запугать Вашингтон, чтобы он согласился на их грандиозный замысел в отношении Азии — «Только твёрдый ответ предотвратит войну». Как и в случае с американскими санкциями, результат оказался противоположным задуманному. Пакт связал Японию с фактическим врагом Америки Германией в «нечестивый альянс», который Рузвельт назвал «доминированием и порабощением всего человечества», тем самым укрепив решимость США.^[1311] В конце 1940 года Соединенные Штаты расширили эмбарго, включив в него железную руду, чугун, медь и латунь, намеренно оставив нефть в качестве инструмента для окончательного торга. В результате серьёзных просчетов с обеих сторон Япония и Соединенные Штаты встали на путь столкновения.

Попытка урегулировать разногласия в начале 1941 года только усугубила их. Через двух благонамеренных, но плохо информированных американских миссионеров в Японии в январе до Вашингтона дошли сведения о том, что Япония хочет улучшить отношения с Соединенными Штатами и даже готова пойти на серьёзные уступки. Вскоре после этого новый японский посол, адмирал Кичисабуро Номура, начал длительные переговоры с Халлом, часто встречаясь в вашингтонской квартире секретаря. Номура служил военно-морским атташе в Вашингтоне во время Первой мировой войны и гораздо более реалистично, чем многие из его коллег, оценивал стоимость войны с Соединенными Штатами. Он рассматривал стремление к экспансии в Азии и уступчивость в отношениях с Соединенными Штатами как «погоню за кроликами в двух разных направлениях» и был приверженцем последнего.^[1312] Несмотря на благие намерения, его усилия оказались тщетными. Они с Халлом часто говорили друг с другом. Они общались без переводчика, и ограниченное понимание английского языка Номурой иногда вводило его в заблуждение относительно достигнутого прогресса. Проблем добавляли и расхождения в переводах документов. Номура заставил своё начальство поверить, что Халл одобрил проект соглашения, гораздо более щедрого, чем было на самом деле. Таким образом, они добивались дополнительных уступок. Когда Номура вернулся с гораздо более жестким предложением, Халл почувствовал себя преданным; когда японцы осознали реальную позицию США, они были возмущены. Этот дипломатический инцидент, ставший результатом порой дилетантской дипломатии и языкового барьера, прояснил масштабы тупика и усилил и без того значительное недоверие с обеих сторон.

Смелое, поистине безрассудное вторжение Гитлера в Советский Союз 22 июня 1941 года — массированное наступление, в ходе которого 3,2 миллиона человек были направлены вдоль двухтысячемильного фронта, — открыло перед Соединенными Штатами новые возможности — и новые опасности. Связав воедино события на трех континентах, оно помогло прояснить политику США и приблизило страну к войне. Непосредственный эффект, конечно же, заключался в ослаблении давления на Великобританию. Так, несмотря на свою давнюю и зачастую яростную оппозицию большевизму, Черчилль немедленно предложил помощь Москве. «Если бы Гитлер вторгся в ад, — заявил премьер-министр, — он, по крайней мере, сделал бы благоприятное упоминание о дьяволе».^[1313] Рузвельт также приветствовал предоставленную Британии передышку и опасался последствий советского краха. Но советско-американские отношения резко ухудшились после кратковременной оттепели 1933–34 годов, а против оказания помощи России существовала сильная оппозиция. После кровавых сталинских чисток диссидентов, нацистско-советского пакта и изнасилования Польши многие американцы воспринимали его, по словам журнала Time, как «некоего немытого Чингисхана», у которого «кровь капает с кончиков пальцев»; единственная разница между Сталиным и Гитлером, по словам некоторых критиков, заключалась в размере их соответствующих усов.^[1314] Многие из высших военных советников Рузвельта сомневались в том, что русские смогут противостоять натиску нацистов, и опасались, что отправленное им оборудование будет потрачено впустую. Рузвельт, по-видимому, с самого начала считал, что выживание Советского Союза — это ключ к поражению Германии, которое, в свою очередь, он считал необходимым для безопасности США. Поэтому он согласился помочь Советскому Союзу, но предложил лишь ограниченную помощь и потребовал взамен оплату.

После вторжения Германии в Россию Соединенные Штаты и Великобритания сблизились друг с другом, а Рузвельт приблизился к активному участию в битве за Атлантику. 1 июля Соединенные Штаты взяли на себя ответственность за защиту Исландии, ключевой станции дозаправки для британских и американских кораблей и островного форпоста, охраняющего Датский пролив, через который немецкие корабли проходили в западную часть Атлантики. Примерно в то же время Рузвельт разрешил военно-морскому флоту начать планирование конвоев. В августе Рузвельт и Черчилль тайно встретились в Арджентии, Ньюфаундленд, на борту военных кораблей на военно-морской базе, переданной Соединенным Штатам в обмен на эсминцы. На этом первом саммите, среди военных атрибутов и помпезности англо-американского единства — включая совместную религиозную службу, на которой пели «Вперёд, христианские солдаты» — они договорились об Атлантической хартии, широком изложении принципов, на основе которых будет вестись война. Рузвельт также обязал Соединенные Штаты взять на себя ответственность за конвои в западной Атлантике 1 сентября.^[1315]