III

Когда в 1930-х годах угроза войны возросла, американцы отреагировали на неё с яростной решимостью не вмешиваться. Меньшинство интернационалистов по-прежнему выступало за коллективную безопасность для предотвращения войны, но большинство американцев предпочитали сосредоточиться на внутренних проблемах, избегать международного сотрудничества, сохранять полную свободу действий и избегать войны практически любой ценой. Термин «изоляционизм» часто — и ошибочно — применяется ко всей истории США. Лучше всего он подходит к 1930-м годам.^[1237] Конечно, Соединенные Штаты никогда не стремились полностью отгородиться от мира, как это делали Китай и Япония до XIX века. Американцы проявляли живой интерес к событиям за рубежом, поддерживали дипломатические контакты с другими странами и стремились поддерживать процветающую торговлю. Но их страстное стремление в 1930-е годы оградить нацию от внешних связей и войн вполне заслуживает ярлыка изоляционистов.

Изоляционисты не разделяли единой идеологии и не принадлежали к какой-либо организации.^[1238] Они входили в политическую гамму от левых до правых. Такие настроения были наиболее сильны в средних западных штатах, среди республиканцев, американцев ирландского и немецкого происхождения, но они пересекали региональные, партийные и этнические границы. Изоляционисты разделяли некоторые основные взгляды. Они не делали моральных различий между другими странами. В частности, европейские конфликты они рассматривали как очередной этап в бесконечной борьбе за власть и империю. Когда Соединенные Штаты с небольшим успехом пытались разрешить экономический кризис у себя дома, они не питали иллюзий относительно своей способности решать чужие проблемы. Как и американцы с середины XIX века, они считали, что кризисы, развивающиеся в Европе и Восточной Азии, не угрожают их безопасности. Хотя они расходились во мнениях, часто резко, по внутренним вопросам и в готовности пожертвовать торговлей и нейтральными правами, чтобы избежать конфликта, их объединяла вера в односторонность и решимость держаться подальше от войны.

Подобные взгляды проистекали из разных источников. Соединенные Штаты с 1776 года считали своим главным принципом избегать «путаных» союзов и европейских войн. В этом смысле американцы просто следовали традициям. Но Великая депрессия придала изоляционизму 1930-х годов особое рвение. В условиях, когда очереди за хлебом удлинялись, а экономика зашла в тупик, большинство американцев согласились с тем, что им следует сосредоточиться на борьбе с депрессией. Внешняя политика отошла на второй план в шкале национальных приоритетов. Депрессия также разрушила уверенность нации в себе, поставив крест на вильсонианском представлении о том, что Соединенные Штаты способны решить мировые проблемы. Горькие конфликты по поводу тарифов и невыплаты союзниками военных долгов усугубили и без того напряженные отношения с Великобританией и Францией — странами, сотрудничество с которыми было бы необходимо для поддержания послевоенного порядка. Враждебное отношение к внешнему миру все больше определяло настроение населения. «Мы больше не любим иностранцев», — фыркнул в 1935 году представитель Техаса Мори Маверик.^[1239]

Неприятные воспоминания о Великой войне усилили последствия депрессии. К середине 1930-х годов американцы в целом согласились с тем, что вмешательство было ошибкой. Утверждалось, что Соединенные Штаты не были по-настоящему заинтересованы в исходе войны; их жизненно важным интересам ничто не угрожало. Некоторые «ревизионистские» историки утверждали, что невинную нацию втянули в войну хитрые британские пропагандисты. Другие обвиняли Вильсона и его пробританских советников в том, что они не придерживались строгого нейтралитета. Более конспирологически настроенные другие утверждали, что банкиры и производители боеприпасов — теория «торговцев смертью», популяризированная сенатским следственным комитетом во главе с Джеральдом Найем из Северной Дакоты, — подтолкнули Вильсона к отказу от нейтралитета, разрешив массовую торговлю военными материалами. Утверждалось, что когда эти инвестиции оказались под угрозой в результате победы Германии в 1917 году, те же самые эгоистичные интересы заставили его вмешаться. Американцы в целом согласились с тем, что их участие не устранило угрозу войны и не сделало мир безопасным для демократии.^[1240] Ревизионистская история предоставила убедительные аргументы, чтобы избежать повторения той же ошибки, и исторические «уроки», чтобы показать, как это сделать.

Прежде всего, угроза новой войны подталкивала американцев к изоляционизму. С 1933 по 1937 год Япония закрепила свои завоевания в Маньчжурии и начала оказывать невоенное давление на Северный Китай. Весной 1934 года один из чиновников Министерства иностранных дел публично заявил, что только Япония будет поддерживать мир и порядок в Восточной Азии. Эта так называемая доктрина Амау напрямую противоречила интересам Запада в Восточной Азии и повышала вероятность конфликта. В Европе Бенито Муссолини стремился вернуть утраченную славу Италии, завоевав Эфиопию. На плебисците в январе 1935 года жители Саарского бассейна, разделяющего Германию и Францию, проголосовали за присоединение к первой. Несколько месяцев спустя Гитлер объявил, что Германия больше не будет придерживаться ограничений по разоружению, наложенных Версальским договором. Когда угроза войны в Восточной Азии и Европе возросла, нация отреагировала практически единодушно. «Девяносто девять американцев из ста», — провозгласил Christian Century в январе 1935 года, — «сегодня сочли бы имбецилом любого, кто мог бы предложить, что в случае новой европейской войны Соединенные Штаты должны снова принять в ней участие».^[1241] Научные исследования общественного мнения только входили в обиход, и февральский опрос 1937 года показал, что 95 процентов американцев согласны с тем, что страна не должна участвовать ни в какой будущей войне.

Активисты движения за мир процветали. В период своего расцвета организованное движение за мир насчитывало около двенадцати миллионов приверженцев, а его доход превышал 1 миллион долларов. Протестантские священники, ветераны и женские группы возглавляли оппозицию войне. В 1935 году пацифисты и антивоенные интернационалисты объединили свои усилия, чтобы сформировать Чрезвычайную кампанию за мир, которая проводила конференции и создавала учебные группы по всей стране. Кампания «Нет иностранной войне» открылась 6 апреля 1937 года, в двадцатую годовщину вступления США в Первую мировую войну, митингами в двух тысячах городов и в пятистах университетских городках. Студенты колледжей составили авангард антивоенной оппозиции. В апреле 1935 года в антивоенных протестах приняли участие 150 000 студентов в 130 кампусах; в следующем году их число возросло до 500 000. Студенты добивались того, чтобы Корпус подготовки офицеров запаса (ROTC) был выведен за пределы университетских городков. Они создавали организации, такие как «Ветераны будущих войн», которые, не стесняясь в выражениях, требовали «скорректированной компенсации за службу» в размере 1000 долларов для мужчин в возрасте от восемнадцати до тридцати шести лет, чтобы они могли «в полной мере насладиться благодарностью своей страны», прежде чем погибнуть в бою.^[1242]

Эти настроения быстро нашли своё отражение в политике. В апреле 1934 года Конгресс принял закон, представленный сенатором Хайремом Джонсоном из Калифорнии, который был назван в честь заклятого националиста и сторонника жесткой изоляции, запрещающий частные займы странам, объявившим дефолт по выплате военных долгов. Закон Джонсона был популярен на родине, но опасен по своим последствиям. Объявив символические платежи незаконными, он дал странам-должникам удобный повод не платить. Ограничивая свободу действий США, он впоследствии будет препятствовать эффективному реагированию на зарождающийся мировой кризис.^[1243] Подстегнутый правым радиосвященником отцом Чарльзом Кофлином и газетами Херста, Сенат в январе 1935 года ошеломил недогадливого и даже самодовольного Рузвельта, вновь отказав США в членстве в Мировом суде, что стало результатом, прежде всего, продолжающейся враждебности к Лиге Наций и растущего антииностранного настроя. «К черту Европу и остальные страны!» — кричал сенатор из Миннесоты.^[1244] Поражение оставило Рузвельта израненным в боях и заметно настороженным в отношении предстоящей борьбы.