Когда перевооружение Германии и нападение Италии на Эфиопию в октябре 1935 года перевели вопросы войны и мира из разряда абстрактных в разряд насущных, Соединенные Штаты стали искать законодательные гарантии своего нейтралитета. Изоляционисты были готовы пожертвовать традиционными правами нейтралитета и свободой мореплавания, чтобы удержать Соединенные Штаты от войны.

Интернационалистское меньшинство считало, что лучший способ избежать войны — это предотвратить её, и рассматривало нейтралитет как средство достижения этой цели. Работая с Лигой и западными демократиями, рассуждали они, Соединенные Штаты могли бы использовать свой нейтралитет как форму коллективной безопасности, чтобы наказывать агрессоров и помогать их жертвам и таким образом либо сдерживать, либо предотвращать войну. Даже Рузвельт считал, что Соединенные Штаты нуждаются в правовых гарантиях, чтобы не оказаться втянутыми в войну по собственной воле, как в 1917 году. В начале 1935 года — как оказалось, неразумно — он призвал сенаторов-изоляционистов представить законопроект.^[1245]

Этот шаг Рузвельта обернулся провалом. Он надеялся на гибкую меру, которая позволила бы ему проводить различия между агрессором и жертвой, но сенатский законопроект налагал обязательное эмбарго на поставки оружия и займы воюющим сторонам, как только было объявлено состояние войны. «Вы не можете превратить американского орла в черепаху», — закричала Ассоциация внешней политики, и Рузвельт попытался изменить законодательство в соответствии со своими потребностями.^[1246] Но итало-эфиопский конфликт усилил страх перед войной, и лидеры Сената предупредили, что если президент попытается переломить ход событий, то его «точно высекут».^[1247] Рузвельт все же добился ограничения срока действия закона шестью месяцами, и, возможно, он надеялся изменить его позже. Озабоченный шквалом важнейших внутренних законопроектов, таких как «Социальное обеспечение», которые составляли так называемый «Второй новый курс», и нуждаясь в голосах изоляционистов для принятия ключевых мер, он подписал в августе 1935 года ограничительный закон о нейтралитете, полностью основанный на восприятии уроков Первой мировой войны. Как только было установлено наличие состояния войны, на продажу оружия воюющим сторонам налагалось обязательное эмбарго. Воюющим подводным лодкам запрещался доступ в американские порты. Помня о «Лузитании», ставшей первым шагом на пути к Первой мировой войне, Конгресс также поручил президенту предупредить американцев, что они путешествуют на воюющих кораблях на свой страх и риск. В следующем году радикальные изоляционисты пытались распространить эмбарго на всю торговлю с воюющими сторонами, а Рузвельт стремился по своему усмотрению ограничить торговлю важнейшими сырьевыми и промышленными товарами довоенными квотами, что в условиях войны сыграло бы на руку Великобритании и Франции в ущерб Германии. Не желая рисковать своими внутренними программами и учитывая предстоящие президентские выборы, Рузвельт в марте 1936 года нехотя согласился на компромисс, продлевающий действие первоначального закона и добавляющий эмбарго на займы.^[1248]

Исторические уроки в лучшем случае являются несовершенным руководством для современных действий, и, как и в случае с войной 1812 года и Великой войной, Соединенным Штатам было гораздо проще провозгласить политику нейтралитета, чем реализовать её. Американцы продолжали расходиться во мнениях, нередко с ожесточением, относительно целей своего нейтралитета. Должен ли он строго соблюдаться и быть направлен главным образом на то, чтобы удержать нацию от войны? Или же он должен позволять президенту поддерживать коллективную безопасность, наказывая агрессоров и помогая жертвам? Подобные дебаты даже разорвали на части пацифистские интернационалистские группы, такие как Женская международная лига за мир и свободу.^[1249] Неудивительно, что некоторые американцы приняли сторону в войнах, разразившихся в середине 1930-х годов, и требовали от правительства соблюдения нейтралитета, благоприятного для их дела. Как и в предыдущих войнах, даже конституционные гарантии не смогли оградить Соединенные Штаты от влияния на мировые события. Что бы они ни делали или не делали, их действия могли привести к значительным результатам, иногда таким, которые не нравились американцам. На фоне всей этой сложности и неразберихи Рузвельт пытался сдержать агрессию, не рискуя войной и не провоцируя изоляционистскую реакцию, используя ограничительные законы о нейтралитете изобретательно, а иногда и коварно, и изыскивая способы влияния на мировые события вне нейтралитета.

Проблемы иллюстрирует Итало-эфиопская война. Эта война вызвала особенно бурную реакцию среди афроамериканцев.^[1250] Эфиопия имела для них особое символическое значение из-за её места в библейских преданиях и потому, что она была одной из немногих областей Африки, не колонизированных белыми. Впервые участвуя в громких внешнеполитических дебатах, они решительно протестовали против итальянской агрессии и требовали введения эмбарго на торговлю с Италией, бойкотировали итало-американские предприятия в США, обращались с петициями к католической иерархии США и Папе, организовывали массовые митинги в крупных городах, собирали средства для Эфиопии и даже в небольшом количестве добровольно участвовали в войне, пока их не предупредили, что такая служба нарушает законы о нейтралитете.^[1251] С другой стороны, американцы итальянского происхождения в целом поддерживали Италию и протестовали, когда правительство интерпретировало Закон о нейтралитете в пользу Эфиопии.

Рузвельт с ограниченным успехом пытался применить нейтралитет США таким образом, чтобы остановить Италию и сдержать других агрессоров. Он ссылался на Закон о нейтралитете, признавая, что это может навредить Италии больше, чем Эфиопии, и надеясь, что эмбарго на поставки оружия поддержит санкции Лиги против Италии. Правительство также предостерегло американцев от путешествий на пассажирских судах воюющей стороны, пытаясь нанести ущерб итальянской туристической индустрии. Впоследствии администрация ввела «моральное эмбарго», призвав предпринимателей ограничить торговлю с Италией до довоенного уровня. Когда это не удалось, она пригрозила опубликовать названия фирм, торгующих с Италией.^[1252]

Хотя эти шаги были ловким использованием Акта о нейтралитете, они не помогли ни Лиге, ни Италии. Лига все же объявила Италию агрессором и ввела ограниченные санкции. Однако, во многом из-за страха британцев и французов перед войной, из запретного списка были исключены такие жизненно важные товары, как нефть. Эта огромная лазейка значительно смягчила последствия и без того неэффективного морального эмбарго. Санкции раздражали Италию, но не останавливали её. Коллективная безопасность была ещё больше подорвана, когда стало известно, что британский министр иностранных дел сэр Сэмюэл Хоар и французский премьер-министр Пьер Лаваль разработали план, по которому мир можно было купить, отдав Италии две трети Эфиопии. Не обращая внимания на слабую реакцию Запада и используя все инструменты современной войны, включая отравляющий газ, Италия завершила своё завоевание за восемь месяцев, а затем вышла из Лиги Наций. Отсутствие Соединенных Штатов в Лиге дало европейцам удобное оправдание для бездействия; их слабость, в свою очередь, подтвердила недоверие американцев и подпитала изоляционистские настроения.^[1253]

Гражданская война в Испании была не менее сложной, а разработанная политика, по мнению многих американцев, была столь же неудовлетворительной. Правые повстанцы под предводительством фашиста Франсиско Франко и при поддержке Германии и Италии попытались военным путем свергнуть демократическое правительство, поддерживаемое социалистами, коммунистами и анархистами и опирающееся на Советский Союз, в ходе особенно жестокого гражданского конфликта, который привлек внимание всего мира. Гражданская война в Испании стала для многих американцев поводом для расцвета, эпической борьбой между добром и злом. Большинство граждан, конечно, оставались неосведомленными и равнодушными, но группы с каждой стороны политического спектра взялись за дело с почти фанатичным рвением. Встревоженные отношением правительства к испанской церкви, американские католики, становившиеся все более мощным политическим лобби, сплотились на стороне Франко. Либералы и радикалы, включая писателей, звезд кино, журналистов, интеллектуалов и левых агитаторов, горячо поддерживали лоялистов. Около 450 американцев даже сформировали бригаду имени Авраама Линкольна, чтобы сражаться на стороне правительства. Брошенные в бой в начале 1937 года без должной подготовки, они понесли ужасающие потери в том, что многие считали благородным делом.^[1254]