Разъяренные недипломатическим вмешательством Бриана в американскую политику, Кулидж и Келлог предпочли бы проигнорировать овертюру. Но в духе 1920-х годов движение за мир организовало масштабную пиар-кампанию в поддержку запрета войны. Не видя иного выхода, кроме как уступить, Кулидж и Келлог с одинаковой ловкостью обманули Бриана, предложив многостороннее соглашение. У министра иностранных дел не было другого выбора, кроме как согласиться, и внезапно воодушевившийся Келлогг энергично продвигал соглашение как внутри страны, так и за рубежом. В итоге, после нескольких месяцев порой трудных переговоров, пятнадцать стран, включая все европейские великие державы, подписали соглашение об отказе от войны как инструмента национальной политики. Сенат США одобрил договор при одном несогласном голосе. Мало кто верил, что он действительно устранит войну, но многие надеялись, что был сделан важный шаг на пути к миру. Американцы были особенно рады, что их страна взяла на себя инициативу в этом достойнейшем деле. Очевидно, что Парижский пакт не содержал положений о принуждении к исполнению, он идеально соответствовал республиканскому подходу, предполагавшему участие без обязательств, который чаще всего называли его главным недостатком. Более важным упущением, возможно, было отсутствие положений о мирных изменениях.^[1185]

V

В марте 1929 года Герберт Гувер и государственный секретарь Генри Стимсон взяли на себя ответственность за продолжение политики, начатой Хардингом и Хьюзом. Вступив в должность в период оптимизма, они столкнулись с тем, что их задача осложнялась их собственными непростыми рабочими отношениями и очень скоро экономическим кризисом, который начался с обвала фондового рынка через восемь месяцев после их прихода к власти. По необходимости Гувер и Стимсон вовлекали Соединенные Штаты во все более серьёзные европейские проблемы в ещё большей степени, чем их предшественники-республиканцы. Они с новой решимостью продвигали, казалось бы, проверенные и верные решения той эпохи. Эти усилия оказались недостаточными. К 1931 году мир глубоко погряз в экономическом кризисе. В Европе и Восточной Азии экономические неурядицы провоцировали политические и военные вызовы не только региональному статус-кво, но и всей послевоенной структуре мира.

Гувер и Стимсон казались идеально подходящими для того, чтобы поддержать импульс, созданный их предшественниками, но эта чрезвычайно опытная и необычайно талантливая внешнеполитическая «команда» оказалась гораздо меньше, чем сумма её частей. В начале 1920-х годов Гувер был убежденным интернационалистом, но опыт работы в качестве министра торговли, похоже, заставил его проявить осторожность.^[1186] Обоим мужчинам не хватало политического опыта и стремления к политике — Гувер однажды презрительно назвал политиков «рептилиями». Инженер по образованию и опытный менеджер, Гувер явно не обладал лидерскими качествами и был склонен анализировать проблемы до смерти. Он также был пессимистом, и работать над проблемой с ним, как однажды пожаловался Стимсон, было все равно что «сидеть в ванне с чернилами». Элитарный насквозь, воплощение восточного внешнеполитического «истеблишмента» Рузвельта и Рута, Стимсон, с другой стороны, верил в необходимость сильного руководства и, как и его наставники, в полезность силы в дипломатии. Он упивался прозвищем «Полковник», полученным за военную службу, и презирал «квакерскую натуру» и осторожность Гувера. Когда возникают сомнения, настаивал он, нужно «идти к пушкам».^[1187] Эти два человека уважали друг друга и разделяли схожие взгляды по большинству основных вопросов, но резкие различия в характере, стиле и философии привели к неловким рабочим отношениям.

Экономический кризис, начавшийся в 1929 году, станет доминирующим и со временем уничтожит президентство Гувера. В полной мере Великая депрессия проявилась только в 1931 году, но крах фондового рынка в конце 1929 года имел немедленные и глубокие экономические последствия. В Соединенных Штатах резко сократилось производство, резко возросла безработица, все большее число предприятий и банков терпели крах. По мере углубления кризиса американские корпорации сосредоточились на внутреннем рынке. Торговля резко сократилась. Зарубежные инвестиции замедлились, а затем и вовсе прекратились. Банки перестали выдавать кредиты за границу, туризм прекратился. Доллары, на которые опиралось послевоенное восстановление экономики, иссякли, и это имело последствия для всего мира. Депрессия обнажила недостатки республиканских подходов к решению послевоенных проблем. Она подорвала престиж США в Европе, ослабив их способность руководить и готовность Европы следовать за ними. Будучи убежденным интернационалистом по многим вопросам на протяжении всей своей выдающейся карьеры, Гувер обратился внутрь себя, ища решение экономических проблем нации в основном внутри страны.

Перед лицом новых и все более сложных проблем Гувер и Стимсон придерживались привычных решений. Даже больше, чем Хьюз, квакер Гувер считал вооружение главным препятствием на пути к миру и процветанию. Поэтому он с новым рвением взялся за решение старой проблемы. Попытки распространить ограничения на другие классы кораблей, предпринятые после Вашингтонской конференции, не увенчались успехом. Последующая конференция в Женеве в 1927 году сорвалась из-за англо-американских разногласий по крейсерам, что стало одним из свидетельств резкого ухудшения американо-британских отношений в конце 1920-х годов. В отсутствие соглашения Соединенные Штаты в начале 1929 года приступили к строительству пятнадцати новых крейсеров, что означало начало новой гонки вооружений. Этот шаг США напугал Британию, заставив её согласиться на паритет с Соединенными Штатами, и привел к военно-морской конференции 1930 года в Лондоне.

Гувер придал конференции большое значение, направив на неё делегацию высокого уровня, включая Стимсона и Дуайта Морроу, и выдвинув на сайте новые смелые предложения. Соединенные Штаты и Британия быстро достигли соглашения по крейсерам, но им так и не удалось смягчить настойчивое требование Франции о заключении более широкого договора о безопасности. Лишь с большим трудом они удовлетворили требования Японии увеличить вашингтонские коэффициенты. После трех месяцев напряженных переговоров США, Британия и Япония подписали соглашение о соотношении 10:10:6 по легким крейсерам, уступив Японии 10:10:7 по тяжелым крейсерам и линкорам и паритет по подводным лодкам. Лондонское соглашение восстановило англоамериканскую дружбу и решило давно мучивший крейсеров вопрос, порадовав Гувера и Стимсона. На самом деле Лондон ознаменовал собой переходный этап в неге между 1920-ми и 1930-ми годами. Участники конференции смутно представляли, если вообще представляли, что будущее морской войны за авианосцами. Неспособность удовлетворить Францию, возможно, в долгосрочной перспективе оказалась важнее, чем соглашение трех держав. Умеренное японское правительство пошло на соглашение только потому, что нуждалось в западных кредитах и хотело продолжать политику сотрудничества. Договор был крайне непопулярен в Японии — «красивая золотая лаковая коробка для обеда, содержащая кашу», — жаловался один критик. Не подозревая об этом, участники Лондонской конференции отметили конец сотрудничества и начало эры конфликтов.^[1188]

В экономических вопросах Гувер и Стимсон также вернулись к старым решениям перед лицом новых и сложных проблем. В Соединенных Штатах, как и в других странах, естественной реакцией на начало депрессии стала защита собственной экономики путем повышения тарифов. Не зная о международных последствиях защиты или будучи безразличным к ним, и будучи более всего озабоченным защитой внутреннего рынка, Конгресс в 1930 году, приняв тариф Хоули-Смута, поднял тарифы в среднем до 40%, что на 7% больше, чем в крайне протекционистском тарифе 1922 года, и стало самым высоким показателем за всю историю США. Как и многие американские бизнесмены, Стимсон осознавал потенциальный ущерб от такого тарифа для международной торговли. Хотя он отказался рисковать своим политическим капиталом в беспроигрышном, по его мнению, вопросе, он надавил на Гувера, чтобы тот наложил вето на законопроект. Президент и сам понимал потенциальную опасность, но он тоже считал внутренний рынок ключом к восстановлению и обманывал себя тем, что гибкие положения тарифа 1930 года можно использовать для поддержания торговли. Гувер согласился. Результаты оказались катастрофическими. Тариф вызвал огромное недовольство за рубежом — французы сочли его равносильным объявлению войны — и, в конечном счете, ответные меры, которые ещё больше сушили международную торговлю.^[1189]