Мирное урегулирование администрацией Кулиджа спора с Мексикой в середине 1920-х годов также продемонстрировало, как Соединенные Штаты могут использовать новые методы для достижения старых целей. При президенте Венустиано Каррансе и его преемниках, Альваро Обрегоне и Плутарко Каллесе, мексиканская революция после 1917 года резко повернула влево. Решительно националистическая конституция того года стремилась вернуть Мексике земли и природные ресурсы, которые Порфирио Диас щедро раздавал иностранцам. В статье 27, в частности, указывалось, что земля и права на недра принадлежат мексиканскому народу, что ставило под угрозу обширные владения американцев, которым принадлежало более 40% мексиканских земель и 60% нефти.
Конституция также включала прогрессивное заявление о трудовой политике, которое встревожило американских бизнесменов.[1178]
Эти меры спровоцировали конфликт, который будет разгораться более десяти лет и вновь вызовет разговоры о войне. Нефтяники, естественно, опасались угрозы своим интересам и настаивали на том, что уступки Мексике могут спровоцировать нападения на американскую собственность по всему полушарию. Хардинг и Хьюз поначалу поддержали нефтяников, отказавшись признать Обрегона, который пришёл к власти в мае 1920 года после убийства Каррансы. Пустой рукав наглядно демонстрировал революционные полномочия Обрегона, но он также отчаянно нуждался в американском признании, деньгах и оружии, чтобы стабилизировать свой режим. Поэтому он дал частные заверения в том, что не будет неукоснительно применять статью 27, но Вашингтон настаивал на официальном договоре. Стремясь положить конец спору, чтобы Мексика могла выплатить свои значительные долги и получить новые кредиты, банкир Ламонт в 1923 году помог заключить сделку, так называемое Соглашение Букарелли, исключив из положений Статьи 27 те земли, на которых были предприняты «позитивные действия» в направлении развития. Переиграв Хьюза в одном из нескольких случаев, Хардинг настоял на принятии соглашения, что открыло путь к признанию и предоставлению займа. Соединенные Штаты выразили свою благодарность, предоставив Обрегону оружие и одолжив ему самолеты и пилотов для бомбардировок повстанческих войск.[1179]
Конфликт вновь разгорелся в 1925 году, когда на смену Обрегону пришёл Каллес, бывший учитель, лавочник и бармен, известный как «турок». Основу колоритного Каллеса составляли профсоюзы, и он тоже стремился пройти по тонкому канату между своими более радикальными сторонниками и Соединенными Штатами. Каллес продвигал новый закон, ограничивающий пятидесятилетним сроком владение нефтяными землями, принадлежавшими иностранцам до 1917 года. Чтобы продемонстрировать свои националистические качества и отвлечь внимание от экономических проблем Мексики, он также начал атаку на влиятельную католическую церковь, вызвав забастовку мексиканских священнослужителей и жестокую гражданскую войну с так называемыми кристерос, которая продлится три года, унесет семьдесят тысяч жизней и нанесет Мексике огромный экономический ущерб.[1180]
Инициативы Каллеса спровоцировали возобновление конфликта с Соединенными Штатами. Нефтяники снова закричали от возмущения. Католические организации, такие как «Рыцари Колумба», протестовали против нападения на церковь. Посол Джеймс Шеффилд, достойный преемник других многочисленных американских уродов, отправленных в Мексику, энергично поддержал нефтяные компании. В частном порядке он осудил Каллеса как «убийцу и наемного убийцу». Он назвал мексиканцев жадными и невежественными из-за их индейской крови. «Каломель [неприятное на вкус чистящее средство] более эффективен, чем розовый лимонад, когда нужно вылечить недуг», — советовал он Госдепартаменту. Разделяя тревогу Шеффилда по поводу призрака «большевистской Мексики», Келлогг выступил с непродуманным заявлением о том, что Мексика предстала перед судом всего мира. Ситуация усугублялась опасениями США, что Мексика подстрекает вечно враждующую Никарагуа и тем самым ставит под сомнение их контроль над регионом. Готовя почву для возможного военного вмешательства, Келлогг зловеще предупредил сенатский комитет по международным отношениям, что в Мексике действуют русские агенты. Каллес тем временем угрожал «осветить небо до самого Нового Орлеана», поджигая нефтяные скважины Мексики.[1181]
И снова возобладали более холодные головы, на этот раз, к счастью, до того, как Соединенные Штаты направили войска через границу. Разговоры о войне, вероятно, были скорее ритуальными, чем серьёзными. На самом деле ни одна из сторон не хотела конфликта. Влияние нефтяников было серьёзно подорвано из-за их участия в скандале с Teapot Dome, который потряс администрацию Хардинга. Банкиры, такие как Ламонт, и группы сторонников мира призывали Кулиджа к переговорам. Сенат отверг разглагольствования Келлога о большевизме как чушь и призвал к арбитражу.
Поэтому Кулидж решил пойти на переговоры. В сентябре 1927 года он и Каллес открыли первую междугородную связь между Вашингтоном и Мехико, проведя телефонный «саммит», который сразу же ослабил напряженность. Кулидж сделал особенно вдохновляющий выбор, заменив Шеффилда своим бывшим соседом по комнате в колледже, а ныне партнером по компании J. P. Morgan Дуайтом Морроу. Морроу оказался настоящей редкостью в долгой и неспокойной истории мексикано-американских отношений, поставив перед собой задачу прежде всего любить людей, с которыми ему поручалось иметь дело. По словам французского министра иностранных дел Аристида Бриана, Морроу был «проницателен, как мышь в кармане». Отказавшись от каломели, новоназначенный дипломат применил к старому противнику шокирующий подход «розового лимонада».[1182] Он приветствовал мексиканскую кухню и культуру и отправился на рынок, чтобы встретиться с простыми людьми. Его неуклюжие попытки заговорить по-испански вызвали всеобщее одобрение. Он сменил вывеску на «Посольство Соединенных Штатов» вместо «Американское посольство» — небольшая мера, имеющая огромное символическое значение. Чтобы продемонстрировать своё доверие, он встретился с Каллесом только с мексиканским переводчиком. Он говорил с Вашингтоном по телефону, прекрасно зная, что линия прослушивается. К восторгу всей нации, он убедил своего будущего зятя, мирового героя Чарльза Линдберга, совершить прямой перелет из Вашингтона в Мехико, что составляет две трети расстояния от Нью-Йорка до Парижа, и популярный «посол воздуха» был принят с диким энтузиазмом. В конце концов Морроу убедил Каллеса вернуться к сути соглашения Букарелли. Нефтяные компании не были успокоены, но дипломатия посла «ветчины и яиц» спасла их от более серьёзной угрозы конфискации их активов без компенсации. Морроу также привлек американского католического священника для посредничества между Каллесом и мексиканской церковью, что помогло урегулировать восстание кристеро и облегчить внутренние проблемы Каллеса. Это был последний раз, когда всерьез рассматривался вопрос о военном вмешательстве США в дела Мексики. Ни от чего не отказываясь, Морроу показал, чего может добиться один человек с примирительным подходом. Это соглашение было гораздо важнее для Каллеса, чем для Кулиджа. Некоторые мексиканцы могли бы сказать: «Упаси нас Бог от дружбы с Соединенными Штатами».[1183]
Кульминацией республиканской эпохи стало подписание в августе 1928 года пакта Келлога-Бриана, объявлявшего войну вне закона как инструмент национальной политики. Это вызывавшее много нареканий и часто высмеиваемое соглашение имело любопытное происхождение в неустанных усилиях Франции защитить свою безопасность от будущего нападения Германии. Стремясь хотя бы косвенно привлечь Соединенные Штаты в систему безопасности Франции, министр иностранных дел Бриан проницательно воспользовался всплеском доброй воли, вызванным трансатлантическим перелетом Линд-Берга, и предложил в довольно необычном открытом письме американскому народу заключить двусторонний договор, запрещающий войну. Такой договор, рассуждал он, тесно свяжет Соединенные Штаты с Францией и, возможно, послужит сдерживающим фактором для Германии. Он создаст своего рода негативный альянс, который в случае войны с Германией позволит Франции использовать нейтралитет США, не опасаясь войны.[1184]
