Старые вопросы о военных долгах и репарациях не хотели уходить в прошлое. Даже когда Гувер вступил в должность, в Париже собрался ещё один комитет экспертов, чтобы выработать окончательное решение по репарациям. Возглавлял комитет ветеран финансовой дипломатии Оуэн Д. Янг, в него также входили американские банкиры Морган и Ламонт. Задача была ещё более сложной, чем пятью годами ранее. Очевидное экономическое восстановление Европы устранило чувство срочности, которое привело к заключению соглашения Доуса. Державы были разделены как никогда. Германия продолжала настаивать на крупных сокращениях, Франция — на сохранении линии. Администрация Гувера опасалась, что союзники используют переговоры для увязки репараций и военных долгов, и считала, что европейцы должны взять на себя большее бремя урегулирования. Янг использовал все свои переговорные навыки, чтобы разработать приемлемый план. Он пригрозил перекрыть кредиты, чтобы добиться согласия Европы. Он прибегнул к заступничеству не менее известного Рута, чтобы склонить Гувера и Стимсона. План Янга предусматривал постепенное и значительное сокращение репарационных выплат, при этом союзники должны были получить достаточно средств для погашения своих военных долговых обязательств. Для управления этими договоренностями был создан Банк международных расчетов, который Янг представлял себе как экономическую ветвь пакта Келлога-Бриана. Это окончательное урегулирование оказалось не окончательным. Возможно, это было лучшее, что можно было получить в сложившихся обстоятельствах, но его успех зависел от продолжения иностранных займов и экономического роста Германии — двух первых жертв мирового экономического кризиса. Гувер и Стимсон, неохотно обратившиеся в свою веру, оказали этой схеме не более чем вялую поддержку.^[1190] Нарастающий экономический кризис в Европе и особенно в Германии в 1931 году заставил Гувера выступить с новой смелой инициативой. Банковский кризис, начавшийся в Австрии и быстро распространившийся на Германию и Францию, грозил не только экономическим крахом в Западной Европе, но и политическими потрясениями. Кроме того, Соединенные Штаты вложили в Германию огромные суммы денег, и крах мог стать катастрофическим. Ситуация вышла далеко за рамки старых вопросов о репарациях и военных долгах, но эти два бича послевоенной эпохи сохраняли огромное символическое значение. Заявление Германии о том, что она больше не может выплачивать репарации, заставило Соединенные Штаты действовать. Промедлив несколько дней, Гувер наконец внял мольбам Стимсона о решительных действиях. Не посоветовавшись с союзниками, он объявил в июне 1931 года о введении годичного моратория на выплату военных долгов при условии, что союзники согласятся на годичный мораторий на репарации. Этот самый смелый шаг оказался слишком незначительным и запоздалым. Мировые цены на акции резко выросли, а американский экспорт увеличился. Раздражённые односторонним шагом администрации и уверенные, что он будет более выгоден Соединенным Штатам, французы затормозили его принятие. Экономический подъем быстро закончился, и возникла угроза ещё большего.^[1191]

МИФЫ, СВЯЗАННЫЕ с внешней политикой США 1920-х годов, не хотят уходить в прошлое. После «двухлетнего вильсонианского интернационалистского запоя», писал Артур Шлезингер-младший в 1995 году, Соединенные Штаты вернулись в «лоно» «привычного и успокаивающего изоляционизма».^[1192] Конечно, администрации Хардинга и Кулиджа избегали смелых, полных воображения шагов по таким важнейшим вопросам, как военные долги, репарации и европейская безопасность, которые были бы необходимы для предотвращения Великой депрессии и новой мировой войны. Некоторые американцы, в основном бизнесмены и банкиры, участвующие в глобальных операциях, видели необходимость в таких мерах. Но большинство — нет, и для их реализации политикам потребовались бы редкое мужество и исключительные политические навыки. В то время, когда Соединенным Штатам ничего не угрожало, а нация после «Великого похода» Вильсона резко повернулась внутрь себя, неудивительно, что такая смелость не проявилась. Большинство американцев не видели необходимости отступать от давней традиции своей страны не вмешиваться в европейскую политику.

Однако говорить о том, что Америка в 1920-е годы вернулась в лоно изоляционизма, значит сильно заблуждаться относительно того, что произошло на самом деле. Тщательно избегая связывать себя политическими обязательствами, республиканцы приняли беспрецедентные меры и добились значительных успехов. Они были осторожны. Они также не придерживались идеологии и были достойны похвалы за прагматизм в решении сложных международных проблем. Они сделали первые маленькие шаги к прекращению отвратительных неравноправных договоров и смирились с китайским национализмом. Они начали ликвидировать военную оккупацию стран Центральной Америки и Карибского бассейна, вернулись к попыткам в духе Блейна установить отношения с государствами полушария на более справедливой основе и примирились с мексиканской революцией, не жертвуя основными интересами США. Воспользовавшись послевоенным настроением в мире, Хьюз добился успехов в ограничении военно-морских вооружений, которые выглядят ещё более впечатляющими после столетия безуспешных усилий по сдерживанию распространения все более угрожающего оружия массового уничтожения. В пределах, установленных их собственным видением и мощными внутриполитическими ограничениями, республиканцы взяли на себя лидерство в решении вопросов восстановления европейской экономики и политической безопасности. Они признали растущую взаимозависимость мировой экономики. Они творчески использовали частный сектор для поиска решений. В какой-то степени, возможно, они стали жертвами своих первых успехов. Возвращение мира, относительной стабильности и процветания в Европу в середине 1920-х годов, казалось, скорее подтвердило, чем поставило под сомнение принятые меры, устранив всякое ощущение срочности новых и более смелых шагов. Таким образом, Гувер и Стимсон скорее корректировали уже действующие программы, чем разрабатывали новые.

Великая депрессия после 1931 года разрушит самоуспокоенность конца 1920-х годов. Вместе со Второй мировой войной она изменит мир до неузнаваемости и в конечном итоге потребует от Соединенных Штатов тех смелых мер, которые послевоенные комментаторы считали необходимыми в 1921 году.

12. Великая трансформация:

Депрессия, изоляционизм и война, 1931–1941 гг.

«Наши международные торговые отношения, несмотря на их огромную важность, по времени и необходимости вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики», — провозгласил Франклин Делано Рузвельт в своей инаугурационной речи 4 марта 1933 года. «В качестве практической политики я выступаю за то, чтобы все было на первом месте».^[1193] Действительно, в этой речи, обращенной к нации, опустившейся на дно в результате экономической катастрофы, Рузвельт сосредоточился исключительно на внутренних программах и призвал американцев к самодостаточности. Внешней политике он посвятил лишь одно длинное и весьма туманное предложение — меньше, чем Гровер Кливленд в 1885 году. Эти наблюдения о национальных приоритетах, являющиеся явным признаком времени, также отличают 1930-е годы от предыдущего десятилетия. В 1920-е годы Соединенные Штаты активно участвовали в решении международных проблем. После 1931 года участие без обязательств уступило место всепроникающей и глубоко эмоциональной односторонности наряду с гарантиями Конгресса против вмешательства в войну.

Только к концу этого бурного десятилетия, когда реальность войны, казалось, вот-вот коснется Соединенных Штатов, неохотно идущая вперёд нация во главе с самим Рузвельтом изменила курс. Шокирующе быстрое падение Франции под нацистским блицкригом в июне 1940 года вызвало значительные изменения в отношении к тому, что теперь называлось национальной безопасностью.^[1194] Впервые со времен ранней республики многие американцы опасались, что в мире, сжатом воздушной мощью, их безопасности угрожают события за рубежом, и пришли к выводу, что оборона других стран жизненно важна для их собственной. Пылающие обломки флота в Перл-Харборе 7 декабря 1941 года стали наглядным визуальным образом, ознаменовавшим конец одной эпохи и начало другой.