Третье соглашение, Договор девяти держав, попыталось стабилизировать конкуренцию великих держав в Китае. Подписавшие его стороны отказались устранить неприятные неравноправные договоры, особенно о тарифной автономии и экстерриториальности, что стало ещё одним сокрушительным ударом по китайцам, стремящимся восстановить суверенитет своей страны. В отношении Маньчжурии Хьюз вернулся к прагматичному подходу Теодора Рузвельта и действительно использовал ветерана дипломатии и доверенное лицо TR Рута для закулисной работы с Японией. Договор девяти держав, таким образом, напоминал соглашения Рота-Такахиры (1908) и Лансинга-Ишии (1917) — двусмысленный компромисс, косвенно признающий особые интересы Японии в Маньчжурии. Вместо того чтобы давить на японских делегатов по все ещё чувствительному вопросу о Шаньдуне, Хьюз поощрял частные обсуждения с Китаем, даже проведя последнюю встречу в своём доме. Япония добровольно согласилась вернуть Китаю бывшие германские арендные владения, сохранив за собой некоторые железнодорожные концессии, и сделала это позднее в том же году. Сам договор девяти держав был, что неудивительно, не содержательным, в нём вновь содержался призыв к подписавшим его сторонам не вмешиваться во внутренние дела Китая и не добиваться эксклюзивных уступок, а также уважать суверенитет и территориальную целостность Китая. Он был направлен скорее на замораживание статус-кво, чем на смягчение неравенства, от которого страдал Китай.^[1133]

После Второй мировой войны Вашингтонские соглашения подверглись серьёзной критике. Утверждалось, что Соединенные Штаты в одиночку придерживались ограничений на военно-морские вооружения, что делало их уязвимыми для нападения Японии. В соглашениях отсутствовали положения о принудительном исполнении, и поэтому они, по сути, ничего не стоили. Подобные аргументы отражают рассуждения задним числом и аисторические рассуждения. Сенат никогда бы не принял те положения о принудительном исполнении, на необходимости которых позже настаивали критики. Как бы то ни было, осторожный Сенат микроскопически изучил договоры на предмет скрытых обязательств и одобрил Договор четырех держав всего четырьмя голосами при необходимых двух третях. Конечно, договоры не были лишены серьёзных недостатков. Россия и Германия остались в стороне. Ограничения на военно-морские вооружения не выходили за рамки капитальных кораблей, что позволяло странам двигаться в других направлениях. Китай не забудет ещё одного оскорбления, нанесенного ему имперскими державами. Тем не менее, Вашингтонские договоры стабилизировали опасную гонку вооружений и значительно ослабили напряженность между великими державами. Соединенные Штаты отказались только от кораблей и баз, которые Конгресс, скорее всего, не стал бы финансировать. Уступив Японии её долгожданное право стать крупной державой, они создали основу для сотрудничества на Тихом океане и положили начало японо-американскому сближению. Самое важное, что этот первый пример ограничения вооружений облегчил огромное бремя вооружений для людей во всём мире и помог восстановиться после разрушительной войны. В целом это было чрезвычайно значимое событие, которое четко определило новую роль Соединенных Штатов в мире.^[1134] Соединенные Штаты взяли на себя инициативу по созыву конференции и провели её в Вашингтоне. Государственный секретарь возглавил переговоры и достиг большинства главных целей своей страны.

В восстановлении Европы, как и в разоружении, Соединенные Штаты сыграли ключевую роль, хотя в этой области они не так охотно и решительно брали на себя инициативу. Республиканские лидеры не были равнодушны к послевоенному положению Европы, как это часто утверждается. Они слишком ясно осознавали, насколько война разрушила европейский экономический порядок; они прекрасно понимали, насколько важна стабильная, процветающая Европа для экономического и политического благополучия Америки. Они также считали, что изменившееся экономическое положение их страны требует более активной роли в решении европейских проблем, и эта суровая реальность была подчеркнута рецессией 1919–21 годов. Некоторые, как Гувер, даже считали, что Соединенные Штаты должны использовать свою огромную экономическую мощь и влияние, чтобы спасти мир от «несчастий и бедствий, худших, чем тёмные века».^[1135] Однако здесь путь преграждали серьёзные внутриполитические ограничения. Как следствие, республиканские администрации полагались на экономические, а не политические методы, а также на неофициальных и частных эмиссаров для ведения переговоров и реализации решений.

Проблемы были грандиозными. Война нанесла огромный физический и эмоциональный ущерб всему континенту, разжигая вражду, которая изначально спровоцировала конфликт. Озлобленные поражением и навязанным им миром победителя, немцы не были настроены на сотрудничество. Разочарованная отказом англо-американцев предоставить твёрдые гарантии безопасности против возрождения Германии, Франция пыталась использовать экономическое давление, чтобы держать Германию в узде. На первый план выходили 33 миллиарда долларов репараций, которые Германия должна была выплатить союзникам, и 27 миллиардов долларов военных долгов союзников, из которых 10 миллиардов долларов — Соединенным Штатам. Рассматривая репарации как средство удержания Германии в слабом и подконтрольном состоянии, Франция потребовала их полной выплаты. Германия непреклонно заявила, что сумма репараций намного превышает её платежеспособность. Британцы связали долги перед ними с долгами перед Соединенными Штатами, создав единый европейский фронт по этому вопросу. Союзники, естественно, утверждали, что, поскольку эти долги были сделаны ради общего дела — Соединенные Штаты платили в основном долларами, а они кровью, — они должны быть уменьшены или вообще аннулированы. Они связывали военные долги и репарации, настаивая на том, что не могут оказать помощь Германии, не оказав её сами.^[1136]

Потребовалась бы ещё одна разрушительная мировая война, чтобы продемонстрировать, что экономическая щедрость может быть вершиной политического реализма, и вряд ли можно было ожидать, что американцы 1920-х годов увидят это. Конечно, некоторые международные бизнесмены, банкиры и дипломаты, такие как Алансон Хоутон, бывший магнат Corning Glass и посол Хардинга в Германии, в условиях военных долгов и репараций считали, что целесообразность — лучшая часть мудрости. Но большинство американских чиновников соглашались с Хардингом в том, что дилемма для Соединенных Штатов заключалась в том, «как утвердить полезное влияние за рубежом, не жертвуя ничем важным для нашего народа».^[1137] Американские лидеры были намерены защитить внутренний рынок от наплыва послевоенного европейского импорта. Конгресс ввел высокие тарифы в начале 1920-х годов и поддерживал их на протяжении всего десятилетия, затрудняя европейцам продажу товаров в Соединенных Штатах. Официальные лица Соединенных Штатов также отказывались предпринимать какие-либо шаги, требующие повышения налогов. Лидеры республиканцев в целом с пониманием относились к необходимости корректировки графиков выплаты репараций Германии и признавали, что военные долги представляют собой огромное препятствие для восстановления Европы. Но они также понимали, что решения, предложенные европейцами, потребуют высоких налогов внутри страны. Они считали, что военные долги дают им определенные рычаги давления на европейцев, чтобы подтолкнуть их к тем решениям, которые они считали необходимыми для надлежащего восстановления. Они публично отрицали связь между репарациями и военными долгами. Конгресс подчеркнул политическую деликатность вопроса о военных долгах в 1922 году, создав Комиссию по внешним долгам мировой войны и установив стандарт в 4,25 процента, который должен был выплачиваться в течение двадцати пяти лет. Из-за робкого руководства, конфликтов внутри исполнительной власти по поводу того, что делать, и ограничений со стороны Конгресса, администрация Хардинга отказалась вступать в бой в 1921–22 годах, тщательно охраняя свою свободу действий и позволив ситуации в Европе опасно ухудшиться.^[1138]