Пока Европа погружалась в оцепенение, конфликты и нерешительность, Соединенные Штаты постепенно взяли на себя лидерство. Сотрудничая с частными банкирами по обе стороны Атлантики, британские и американские чиновники выработали соглашение о выплате долга, предусматривающее его погашение в течение 62 лет по скользящей шкале от 3 до 3,5 процента годовых. Некоторые британские лидеры, естественно, жаловались, как выразился канцлер казначейства Стэнли Болдуин, на то, что жесткие Соединенные Штаты заслужили «копию золотого тельца». Но большинство также признали, что такое урегулирование было необходимо для более широкого восстановления Европы. Деловые и политические лидеры с обеих сторон также признавали, как выразился один американский банкир, что если две страны смогут работать вместе, то «остальной мир получит комбинацию, на которую им придётся обратить внимание». Конгресс согласился на более щедрое урегулирование, чем было предписано. Британцы передали свои сбережения должникам. Это соглашение создало прецедент для дальнейшего англо-американского сотрудничества и способствовало последующему урегулированию проблемы репараций.^[1139]

Хьюз позволил непокорным французам и немцам приблизиться к грани катастрофы, прежде чем вмешался. Отвергая попытки США достичь урегулирования долга, Франция продолжала требовать от Германии репараций. Когда Германия отказалась платить, Франция и Бельгия в январе 1923 года вошли в Рур, захватили угольные шахты и расширили зону оккупации. Немцы ответили пассивным сопротивлением, что создало огромную нагрузку на и без того пошатнувшуюся французскую экономику. Оккупация Рура вызвала углубление экономического и политического кризиса в Германии — курс марки упал до самой низкой отметки, когда-либо достигнутой любой валютой к тому времени, — что повысило угрозу правого переворота или, что ещё хуже в глазах американцев, «Красной республики». Расходы на оккупацию привели к падению стоимости франка более чем на 40%, что сделало Францию податливой к давлению США. Суверенитет был «дорог сердцам французского народа», — проницательно заметил банкир Ламонт, — «но франк был гораздо дороже».^[1140]

Когда Европа оказалась на грани серьёзного кризиса, Хьюз наконец-то начал действовать. Оккупация Рура встревожила американцев так, как ничто до сих пор, и даже сенатор Бора настаивал, что необходимы «смелые и решительные» действия, чтобы предотвратить «полный экономический хаос».^[1141] Ранее Хьюз предлагал передать проблему репараций комитету экспертов для выработки приемлемого и справедливого решения. Теперь он возродил это предложение и оказал на него сильное давление. При поддержке Хьюза Ламонт удержал крайне необходимый кредит до тех пор, пока Франция не согласится ликвидировать оккупацию и передать вопрос на рассмотрение независимой комиссии. После почти годового кризиса, когда Европа оказалась на грани хаоса, обе страны приняли предложение Хьюза.

Соединенные Штаты сыграли центральную роль в разрешении этой запутанной ситуации. Администрация назначила чикагского банкира Чарльза Г. Доуса и Оуэна Д. Янга, руководителя General Electric, имевшего тесные связи с банковской фирмой J. P. Morgan, руководителями группы экспертов, внимательно следила за их работой и время от времени вмешивалась в споры. Это была непростая задача. Урегулирование должно было быть достаточно жестким для Германии, чтобы удовлетворить опасения союзников и особенно Франции, и в то же время достаточно мягким, чтобы быть приемлемым для Берлина. Быстро говорящий и неутомимый Доус — «поразительный человек-динамо», как назвал его один из коллег, — также имел тесные связи с Францией после службы в Париже в военное время и помог привлечь французов на свою сторону.^[1142] Янг разработал гибкий и изобретательный план, по иронии судьбы носящий имя Доуса, который стал средством не только решения неразрешимой проблемы репараций, но и содействия восстановлению Германии. План предусматривал уменьшение суммы репараций и начинался с небольших выплат, которые увеличивались по мере улучшения состояния немецкой экономики. Обязывая получателей репараций покупать немецкие товары, он также способствовал восстановлению Германии. Германии был предоставлен кредит в размере 200 миллионов долларов, и она должна была провести реформы, которые американские бизнесмены считали необходимыми. Ответственность за выплаты была возложена на американца С. Паркера Гилберта, который в процессе получил значительное влияние на немецкие финансы. Гувер ликовал по поводу «бескорыстной государственной мудрости», проявленной частными американскими гражданами, и назвал план Доуза «миротворческой миссией, не имеющей аналогов в международной истории».^[1143] Хьюз убедил немцев и все ещё не одумавшихся французов согласиться с ним. «Вот американская политика», — категорично заявил он французскому премьеру Раймону Пуанкаре. «Если вы откажетесь, Америке конец».^[1144] Сделка была заключена на конференции в Лондоне летом 1924 года. Несмотря на оговорки некоторых банкиров, американская часть займа была раскуплена в считанные минуты. «Как великолепно!» воскликнул Ламонт.^[1145]

Соединенные Штаты также использовали свою экономическую мощь, чтобы способствовать успеху конференции в Локарно в октябре 1925 года, которая стала политическим дополнением к плану Доуза. Признавая, что реинтеграция Германии в Европу в результате сделки по репарациям поставила Францию в невыгодное стратегическое и экономическое положение, Соединенные Штаты стремились снять озабоченность Франции вопросами безопасности. Когда весной 1925 года переговоры о заключении пакта о европейской безопасности зашли в тупик, в дело вмешался Хоутон, недавно назначенный послом США в Великобритании. Все больше встревоженный политической нестабильностью в Германии и робостью администрации Кулиджа в решении европейских проблем, посол, смело действуя самостоятельно, выступил в мае 1925 года в Лондоне с речью, которую стали называть «мирным ультиматумом». Если европейцы не предпримут решительных действий, предупредил он, Соединенные Штаты могут воздержаться от дальнейших займов — американские банкиры не были заинтересованы в «спекулятивных авансах». Со временем Кулидж публично поддержал позицию своего посла. Хоутон сыграл важную роль в предварительных обсуждениях, приведших к конференции. Участие Соединенных Штатов способствовало, если не определяло, соглашениям, достигнутым впоследствии в Локарно. Франция, Бельгия и Германия согласились соблюдать границы, установленные в Версале, держать Рейнскую область демилитаризованной и воздерживаться от нападения друг на друга. Британия и Италия подписали соглашение в качестве гарантов. Германия также согласилась урегулировать с новыми государствами Восточной Европы свои восточные границы. Локарно, казалось, разрешил основные проблемы, оставшиеся после Версаля, и хоть немного ослабил обеспокоенность Франции по поводу безопасности, дав некоторую надежду на восстановление и стабильность Европы.^[1146]

Соединенные Штаты также добились урегулирования военных долгов с союзниками, но не без провоцирования недоброжелательности со стороны Атлантики. Неизменно осторожная администрация Кулиджа шла по очень тонкой грани между искренней заботой о восстановлении Европы и страхом перед бунтом налогоплательщиков. Продолжая игнорировать условия, установленные Конгрессом в 1922 году, она установила принцип урегулирования на основе платежеспособности нации и заключила ряд соглашений, более щедрых, чем с британцами. Стремясь привлечь на свою сторону американских избирателей и выманить Италию из единого фронта с Францией, администрация заключила с правительством Бенито Муссолини особенно щедрое соглашение: низкая процентная ставка позволила списать более 75% долга.

С Францией дело обстояло совсем иначе. Несколько членов французского парламента в какой-то момент предложили, чтобы Соединенные Штаты получили Французский Индокитай в обмен на долги — ироничное предложение с точки зрения последующей истории, но оно не устроило обе стороны. Французы настаивали более категорично, чем другие союзники, что их огромные жертвы крови и сокровищ дают им право на полное списание долгов. Экономический и политический хаос во Франции затруднял даже начало переговоров. Американское эмбарго на кредиты в конечном итоге дало желаемый эффект, заставив Францию сесть за стол переговоров. Французские переговорщики согласились на урегулирование, которое должно было списать 52,8% долга. Но французские ветераны войны вышли на марш протеста, а разгневанные граждане нападали на американских туристов — после того, как те совершали свои покупки, саркастически заметил юморист Уилл Роджерс. Решив стабилизировать французскую экономику без помощи извне и «освободиться от ига англосаксонских финансов», правительство Пуанкаре отказалось от американского займа и начало тихо выплачивать долги, не ратифицируя соглашение. Как никакой другой вопрос, военные долги отравили послевоенные отношения США с союзниками. Гордые европейцы глубоко возмущались своей новой и унизительной зависимостью от Соединенных Штатов; даже некоторые итальянцы жаловались, что США пытаются «поработить целый континент». Рассматривая урегулирование долгов как щедрое, американцы возмущались тем, что французы называли дядю Сэма «дядей Шейлоком».^[1147]