Хотя американцы в целом соглашались с целями внешнеэкономической политики, они часто резко расходились во мнениях относительно методов. Внутри правительства США между торговым и государственным департаментами шла ожесточенная борьба за влияние. Бизнес-сообщество было резко разделено не только соперничеством между конкурирующими фирмами в одних и тех же отраслях, но и между предприятиями, работающими на внутреннем и международном рынках, между производителями и экспортерами. В результате получилась мешанина порой противоречивых стратегий, а не последовательная, тесно интегрированная внешнеэкономическая политика.

При всей смелости заявлений о сотрудничестве бизнеса и государства во внешнеэкономической политике, цели этих двух сторон часто противоречили друг другу. Особенно это касалось иностранного кредитования, где усилия, направленные на то, чтобы частные займы служили более широким национальным интересам, часто сталкивались с бюрократическим соперничеством и императивами бизнеса. Гувер считал, что правительство должно осуществлять определенный надзор за частными займами, чтобы обеспечить их надежность, повысить вероятность того, что они действительно будут способствовать экономическому развитию, и предотвратить их использование в целях, угрожающих интересам США, например, путем расширения вооружений. Он часто сталкивался с жесткой оппозицией со стороны Государственного департамента и банкиров. Хьюз стремился использовать кредиты в более широких политических целях — добиться уступок от Мексики на переговорах по нефти, подтолкнуть правительства стран Карибского бассейна в желаемом направлении или способствовать экономическому развитию и территориальной целостности Китая. Банкиры же, по понятным причинам, стремились в основном к прибыли. В результате правительство осуществляло свободный надзор за кредитами, но не имело реальных возможностей для их принудительного взыскания. Результат оказался в лучшем случае неоднозначным. Банкиры отказывали Китаю в кредитах, к которым призывал Госдепартамент, поскольку считали их слишком рискованными, но при этом обходили правительственные ограничения и субсидировали японский империализм в Маньчжурии. В Карибском бассейне кредиты, которые Госдепартамент предлагал для достижения своих политических целей, оказывались экономически несостоятельными. Некоторые займы отклонялись по легкомысленным причинам — например, отказ в кредите чешскому пивоваренному заводу в эпоху запрета, — в то время как другие помогали финансировать перевооружение Германии. Бизнесмены ссорились между собой по поводу кредитной политики, экспортеры горько жаловались, что банкиры финансируют закупки их иностранных конкурентов. В результате возникла «своего рода сумеречная зона» между ответственностью правительства и laissez-faire, которая никогда по-настоящему не работала, но никогда по-настоящему не рассматривалась и не исправлялась.^[1120]

Вместо того чтобы способствовать модернизации и стабильности в развивающихся странах, транснациональные корпорации стали играть сложную и зачастую дестабилизирующую роль. Например, на Кубе дочерняя компания General Electric, American and Foreign Power Company (AFP), обновила оборудование и методы управления, улучшила сервис, платила более высокую, чем местная, зарплату, и создавала стимулы, в том числе спонсировала спортивные команды, для повышения лояльности сотрудников. Компания также установила тесные связи с местной элитой и вмешивалась в кубинскую политику, поддерживая таких лидеров, как жестокий Херардо Мачадо, который, в свою очередь, защищал её от регулирования. Высокие тарифы, устанавливаемые американским гигантом коммунальных услуг, и его попытки навязать американские корпоративные ценности вызвали ответную реакцию кубинцев. Многие руководящие должности были отданы североамериканцам, а кубинские рабочие были вытеснены. Политика AFP вызвала сопротивление кубинцев в виде забастовок и потребительских бойкотов, которые приобрели дополнительный аспект националистического противостояния внешнему угнетению. По иронии судьбы, кубинцы адаптировали некоторые ценности американской корпоративной культуры в своих собственных целях, существенно изменив своё собственное общество и его связи с США.^[1121]

III

Экономическая экспансия была неразрывно связана с достижением основных внешнеполитических целей США в 1920-е годы. Республиканские политики не были невежественны или безразличны к внешнему миру. Напротив, Великая война самым наглядным образом продемонстрировала им важность событий за рубежом для процветания и безопасности их страны. Мир и порядок были жизненно важны для американской торговой экспансии, которая, в свою очередь, была важна для процветания. С другой стороны, американская торговля могла способствовать экономическому росту в других частях света, тем самым ослабляя недовольство, порождавшее революции. Не будучи изоляционистами в решении важнейших послевоенных проблем, лидеры республиканцев в беспрецедентной степени вовлекли Соединенные Штаты в восстановление послевоенной Европы и обеспечение стабильности в Восточной Азии, даже взяв на себя такую роль лидера, о которой Соединенные Штаты раньше не задумывались. Главное, конечно, было сделать это без политических пут. Поэтому для достижения своих целей республиканцы в значительной степени полагались на экономические меры. В качестве инструментов они часто использовали частных банкиров и бизнесменов.

Лига Наций оставалась строго табуированной. После фиаско 1919–20 годов мало кто из американских чиновников был достаточно смел или глуп, чтобы выступать за членство в Лиге. Во время предвыборной кампании 1920 года Хардинг искусно уклонялся от ответа на этот вопрос, но после вступления в должность он категорически отказался от него: «Мировое суперправительство противоречит всему, чем мы дорожим, и не может быть одобрено нашей Республикой», — провозгласил он в своей инаугурационной речи.^[1122] Продолжающаяся оппозиция Лиге в Сенате и отсутствие общественного интереса не позволили Хардингу продолжить реализацию своего туманного альтернативного предложения об «ассоциации наций». В течение некоторого времени Соединенные Штаты, проявив удивительную недипломатическую грубость, отказывались даже отвечать на корреспонденцию Лиги, поместив её в папку «мертвых писем» Государственного департамента. Осознав политическую ответственность, в которую превратилась работа Вильсона, его Демократическая партия отказалась от Лиги в своей платформе 1924 года.^[1123]

Несмотря на то, что вопрос о Лиге считался политическим альбатросом, он так просто не умирал. В 1920-е годы Соединенные Штаты, почти вопреки себе, сблизились с организацией, за которую когда-то выступал их президент. Вильсонианцы продолжали настаивать на полноправном членстве. Такие сторонники мира, как Фредерик Дж. Либби из Национального совета по предотвращению войны и Джеймс Т. Шотвелл из Фонда Карнеги за мир, неустанно и эффективно лоббировали вступление США в эту всемирную организацию. Как только Лига стала действующим предприятием, у Соединенных Штатов не осталось иного выбора, кроме как иметь с ней дело. С начала 1920-х годов дипломаты начали переписываться с официальными лицами Лиги; представители США неофициально встречались с комиссиями Лиги, занимающимися экономическими и социальными вопросами. Со временем республиканцы направили несколько своих лучших людей в Женеву, где они участвовали в заседаниях, посвященных ограничению вооружений и восстановлению Европы. С 1925 года Соединенные Штаты имели официальное представительство. Очевидно, что такое ограниченное участие не было эквивалентом полного членства, и престиж и влияние Лиги, вероятно, пострадали соответственно. Тем не менее, зайти так далеко было значительным шагом для страны, чьим основным принципом на протяжении 150 лет было избегание европейских «разборок».^[1124]

Воздержание от участия во Всемирном суде, ставшее результатом робости и медлительности исполнительной власти и обструкционизма Сената, обнажило менее пикантную сторону республиканского «интернационализма». С начала века такие республиканцы, как Рот и Уильям Говард Тафт, выступали за расширение международного права. Хардинг, Кулидж, Хьюз и Келлог выступали за членство в Мировом суде. Но исполнительная власть не придавала этому вопросу большого значения. Осознавая, что простое обсуждение вопроса о вступлении в Суд вызовет призрак членства в Лиге (которое не требовалось), политически чувствительный Кулидж был готов «оставить все как есть».^[1125] Голосуя за членство США в Суде в 1926 году, все ещё крайне подозрительный Сенат нагрузил своё согласие условиями (некоторые из них даже были составлены американцем Джоном Бассеттом Муром, действующим судьей Суда), самое неприятное из которых не позволило бы Суду давать консультативные заключения по вопросам, в которых Соединенные Штаты заявляли о своей заинтересованности. Такая односторонность — слишком типичная для американского подхода к миру — очевидно, встретила сильное сопротивление со стороны других членов. Восьмидесятичетырехлетний Рот в конце концов помог переработать протокол Суда, чтобы удовлетворить возражения Сената. В 1929 году Гувер представил его на рассмотрение Сената. Однако, увязнув в Великой депрессии, он не стал его продвигать, и когда в 1935 году он всё-таки был вынесен на рассмотрение, его провалили семью голосами. Соединенные Штаты так и не присоединились к Всемирному суду, что стало ярким напоминанием об ограниченности республиканского интернационализма.^[1126]