Только склонит ко мне уста пурпуровые,

И уж мой поцелуй, кипя нетерпением,

К ним навстречу летит, ты вскрикнешь — и милая

С грезой милой скрывается!

Ныне был я во сне бессмертных счастливее!

Вижу, будто бы я на береге Пафоса,

Сзади храм, вкруг меня мирты и лилии,

Я дышу ароматами.

Взор не может снести сиянья небесного,

Волны моря горят, как розы весенние,

Светлый мир в торжестве — и в дивном молчании

Боги к морю склонилися.—

Вдруг вскипели валы и пеной жемчужною

С блеском вьются к брегам, и звуки чудесные

Слух мой нежат, томят, как арфа Еолова;

Я гляжу — вдруг является...

Ты ль рождаешься вновь из волн, Аматузия?

Боги! пусть это сон! Филида явилася

С той же лаской в очах и с тою ж улыбкою.

Я упал и, отчаянный,

«Ах, богиня! — вскричал,— зачем обольстить меня?

Ты неверна, а я думал Филидою

Век мой жить и дышать!» — «Утешься, обманутый,

Милый друг мой! (воскликнула

Снова в наших лугах Филида, по-прежнему

В свежих ку́дрях с венцом, в наряде пастушеском) —

Друг, утешься, я всё...» Болтливая ласточка,

Ты крикунья докучная,

Что мне делать с тобой — опять раскличалася!

Я проснулся — вдали едва зарумянилось

Небо алой зарей, и бледная Цинтия

Там в туманы скатилася.

   1820

79. ЭПИТАФИЯ{*}

Завидуйте моей судьбе!

Меня счастливцы не искали,

Я век не думал о себе,

А не видал в глаза печали.

   1820

80. КРЫЛОВУ{*}

Уж я не тот поэт беспечный,

Товарищ резвый светлых дней,

Когда Эрот и Бассарей^[1]

Мне говорили: друг, мы вечны!

Пусть дни и годы скоротечны,

Но мы с тобой — люби и пей!

Ушли, ушли лета златые,

Когда от чаши круговой

Эрот, хариты молодые

И смехи шумною толпой

Меня влекли к ногам Эльвиры.

Крылов, в то время голос мой,

Под звуки вдохновенной лиры,

Непринужденно веселил

Веселостью непринужденной.

А ныне твой поэт, лишенный

Неопытных, но смелых крил,

Венком поблекшим украшенный,

На землю бедную ступил,

И опыт хладный заключил

Его в жестокие объятья.

В боязни Фебова проклятья

Ленюся я стихи писать,

Лишь иногда во дни ненастья

Люблю о вёдре вспоминать

И мной неведомого счастья

Поэтам-юношам желать.

   1820 или 1821

81. В АЛЬБОМ П. А. СПА—КОЙ{*}

Я не привык альбомы наполнять

Надеждами, желаньями и лестью.

А к вам еще (позвольте мне сказать)

Ужасною я пламенею местью.

Недели три и, помнится, с тех пор,

Когда альбом вы этот мне отдали,

Чтоб я, с пелен парнасских крохобор,

Вписал в его воздушные скрижали

Для памяти вам с рифмами кой-что.

Для памяти? Признаться, вряд ли кто

Похвалится такой судьбой завидной!

Итак, альбом вы помните, как видно,

Поболее знакомых ваших! Что ж?

Вам бог простит. Я ж на последний грош

Готов свечу пред образом поставить

И перед ним день целый пролежать,

Лишь только б мог вас хоть альбом заставить

Меня в часы безделья вспоминать.

   1820 или 1821

82. К Е<ВГЕНИЮ>{*}

Ты в Петербурге, ты со мной,

В объятьях друга и поэта!

Опять прошедшего мы лета,

О трубадур веселый мой,

Забавы, игры воскресили;

Опять нас ветвями покрыли

Густые рощи островов

И приняла на шумны волны

Нева и братьев, и певцов.

Опять веселья, жизни полный,

Я счастлив радостью друзей;

Земли и неба житель вольный

И тихой жизнию довольный,

С беспечной музою моей

Друзьям пою любовь, похмелье

И хлопотливое безделье

Удалых рыцарей стола,

За коим шалость и веселье,

Под звон блестящего стекла,

Поют, бокалы осушают

И громким смехом заглушают

Часов однообразный бой.