Грег осторожно опустился на соседнюю койку, стараясь не издать ни звука. Несколько минут они сидели молча. Единственными звуками в их маленькой вселенной были капель с потолка и низкий, утробный гул, который никогда не прекращался, — дыхание «Левиафана».

— Я… я раньше строил, — наконец произнес Грег, глядя на свои широкие, мозолистые ладони, будто читал по ним свою биографию. — Небоскребы. Мосты. Ну, проектировал. Думал, оставлю что-то после себя. Прочное.

Лина ничего не ответила. Просто перевернула скальпель и начала полировать другую сторону.

— У меня был стартап, — продолжил он, и в его голосе прозвучала тень былой гордости. — Инновационные композитные блоки. Легкие, прочнее стали… мы почти получили патент. Всё… всё шло идеально. — Он усмехнулся, но звук вышел сухим, как треск сухого листа. — А потом — всё. Венчурный фонд, который нас вел, просто вышел из проекта. В один день. Без объяснений. Мы обанкротились за три месяца.

Лина замерла. Ее рука, державшая скальпель, застыла в миллиметре от его поверхности. Она медленно положила инструмент на ящик и впервые за все время посмотрела на Грега. По-настоящему посмотрела.

— Как назывался фонд? — ее голос был ровным, лишенным всяких эмоций. Просто запрос данных.

Грег потер лоб, словно пытался стереть воспоминание. — Что-то… дурацкое. Шекспировское. Aethelred Ventures. Звучит как имя какого-то короля-неудачника, да?

Пальцы Лины, лежавшие на холодном металле ящика, сжались. Медленно, неумолимо, пока костяшки не побелели, а ногти не впились в ладонь. Она непроизвольно задержала дыхание на выдохе — старая снайперская привычка, инстинкт, требующий абсолютной неподвижности тела в момент, когда в перекрестье прицела появляется цель. Aethelred. Слово, выжженное кислотой на внутренней стороне ее черепа. Слово из официального письма о прекращении финансирования их медицинского стартапа «Экзо-Медик».

— Aethelred… — прошептала она, и пар от ее дыхания на мгновение затуманил блестящую сталь скальпеля. — Погоди-ка. Наш проект… его тоже потопил фонд с этим названием.

Они смотрели друг на друга. В вязкой тишине отсека что-то щелкнуло. Сухой, четкий звук, похожий на взвод курка. Непонимание сменилось догадкой — дикой, абсурдной, такой чудовищной, что мозг отказывался ее обрабатывать, помечая как системную ошибку.

Грег первым мотнул головой, отгоняя мысль. — Да нет. Бред. Просто… — он растерянно повел плечами, ища логичное объяснение там, где его не было, — мир тесен. Наверное. Совпадение.

— …Да, — медленно повторила Лина. Ее взгляд, однако, уже не был направлен на Грега. Он был прикован к маленькому, безразличному красному огоньку камеры наблюдения в углу. — Наверное. Совпадение.

Она снова взяла в руки скальпель. Но теперь ее движения изменились. Она не протирала его. Она держала его, ощущая холод и вес, и в ее голове, словно на тактическом дисплее, начали выстраиваться векторы, соединяющие разрозненные точки в единую схему.

Она затачивала мысль.

Убежище Марка пахло горелой пылью, остывающим пластиком и его собственной, ферментированной паранойей. Он забаррикадировался в заброшенном узле связи — мертвом нервном ганглии станции. После кислородного голосования он окончательно утвердился в своей религии: единственный, кому можно доверять, — это ты сам, да и то не всегда.

Он бросил попытки взломать центральный «мозг». Бороться с нейро-мицелиальной сетью было все равно что пытаться переспорить океан. Поэтому он сменил тактику. Он не стал ломиться в парадную дверь. Он начал копаться в мусоре на заднем дворе. В цифровом иле, который десятилетиями скапливался на старых, забытых серверах времен Холодной войны. Его паранойя всегда была лучшим диагностическим инструментом, способным найти иголку вируса в стоге сена системных логов.

Пыльная консоль, на удивление, еще подавала признаки жизни. Марк подключил к ней свой самодельный скребок данных, и экран ожил, замерцав усталыми зелеными символами. Он заработал с лихорадочной, одержимой скоростью. Его пальцы не стучали по клавиатуре — они танцевали на ней смертельную джигу. Губы беззвучно шевелились, повторяя команды.

— Ну же, тварь… давай, покажи мне свои секреты, — бормотал он, обращаясь к машине как к живому, упрямому существу.

Большинство данных было битым мусором, фрагментами стертых отчетов и поврежденными схемами. Но Марк искал не информацию. Он искал аномалии. И он ее нашел. Файл без расширения, с нечитаемым названием из хаотичного набора символов. Системный сбой, который кто-то забыл подчистить. Он вскрыл его, как консервную банку.

На экране пополз текст, перемежающийся с ошибками кодировки. Это было досье.

Марк застыл. Перечитал. Еще раз. Воздух вышел из его легких с тихим, болезненным свистом. Это была не просто характеристика. Это был его рентгеновский снимок. Его психологический портрет, написанный с безжалостной, хирургической точностью. Каждое его тайное опасение, каждый уродливый комплекс, который он прятал даже от самого себя, — все было здесь, разложено по полочкам, снабжено тегами и классифицировано.

Идеальный саботажный элемент.

Тугой, горячий узел завязался под ребрами. Холод, не имеющий ничего общего с температурой в отсеке, прошел по его позвоночнику, заставляя мышцы спины сократиться. Он не был сумасшедшим. Хуже. Он был предсказуемым. Его самые глубокие, самые личные слабости были критериями отбора.

Его сердце заколотилось — глухо, сильно, выбрасывая в кровь такую порцию адреналина, какую он не испытывал даже во время кислородного голосования. И станция это почувствовала.

В глубине «Левиафана» что-то щелкнуло — не механический сбой, а органическая, симбиотическая реакция. Нейро-мицелиальная сеть, почуявшая этот биохимический всплеск страха и возбуждения, отреагировала, как хищник на запах крови. Она перенаправила энергию. Свет над головой Марка моргнул. Консоль, к которой он был подключен, издала жалобный, предсмертный писк и начала гаснуть.

— Нет, нет, нет, сука, держись! — зашипел Марк, ударив по теплому корпусу терминала.

Но было поздно. Прежде чем экран окончательно умер, Марк, вцепившись взглядом в мечущиеся строки битого кода, успел выхватить еще несколько обрывков, несколько имен, которые обожгли его сетчатку.

Экран умер. С легким хлопком и острым запахом паленой пластмассы консоль превратилась в бесполезный ящик.

Марк остался сидеть в полутьме. Лина. Алекс. Это был не заговор против него. Это был заговор против всех. Он, патологический одиночка, который всю жизнь строил стены и презирал командную работу, понял с пронзительной, ужасающей ясностью: ему нужно поговорить с другими. Прямо сейчас. Иначе они все здесь сдохнут, каждый в своей персональной, идеально спроектированной клетке.

Ева сидела в самом дальнем углу жилого отсека, свернувшись калачиком и обхватив колени руками. Идеальная поза страха и уязвимости. Изнутри она была холодна, как серверная стойка. Вирус жалости, который она подцепила вчера, когда чуть не сорвала миссию, был локализован и помещен в карантин. Сейчас она была антропологом. Наблюдателем. И племя, за которым она наблюдала, находилось на грани ритуального самоуничтожения. Захватывающе.