Она нажала на спуск. Гарпун с шипением вонзился в дрожащую массу. Тварь взревела — звук рвущегося металла смешался с предсмертным криком животного.

Марк схватил Еву за руку и с силой дёрнул в шахту. Люк за ними с грохотом захлопнулся, отрезая звук боя. Они остались в абсолютной темноте, в которой было слышно только их собственное тяжёлое, рваное дыхание и далёкий, затихающий рёв агонии. Чьей — станции или Лины — было уже не разобрать.

В Комнате Наблюдения было прохладно. И тихо. Воздух, пропущенный через дюжину угольных и гепа-фильтров, был стерилен и лишён запаха. За панорамным окном на город медленно опускались фиолетовые сумерки, но Кассиан не смотрел на них. Его мир сузился до стены экранов.

Он не видел грязи, слизи и агонии. Он видел данные.

Один экран — кардиограмма Лины. Пульс: сто восемьдесят. Сто восемьдесят пять. Пик, недостижимый для олимпийского спринтера. На другом — график кортизола Марка. Красная линия пробила потолок нормы и исчезла вверху. Электроэнцефалограмма Евы показывала нечеловечески стабильную синхронизацию тета- и гамма-ритмов — состояние пиковой концентрации, которое не могли нарушить ни запредельный стресс, ни чудовищная физическая нагрузка.

Это была симфония. Его симфония.

Кассиан не сидел. Он стоял перед экранами, выпрямившись, с идеально ровной спиной. В его позе было что-то от дирижёра, замершего перед оркестром в момент оглушительного крещендо. На его лице не было ни злобы, ни садистского удовольствия. Лишь чистое, почти религиозное, экстатическое восхищение.

Он видел не бунт сломленных активов. Он видел рождение совершенной, чистой драмы. Они использовали свои травмы — адреналиновую зависимость Лины, паранойю Марка, холодный расчёт Евы — не как слабости, а как оружие. Они сами писали финал, и этот финал был во сто крат прекраснее, трагичнее и правдивее любого, что он мог бы для них срежиссировать.

Когда на одном из мониторов сигнал от биометрических датчиков Лины сменился прямой красной линией, Кассиан не вздрогнул. Он лишь едва заметно повёл пальцами в воздухе, словно одобряя особенно красивый и пронзительный аккорд.

Он шагнул ближе к экрану. Три оставшиеся точки — Марк, Ева и Алекс — двигались по схеме станции к последней цели. К сердцу.

— Да… — прошептал он в безупречную тишину. Его голос был полон благоговейного трепета. — Вот она. Чистая воля, выкованная из страдания. Эстетика распада в своём высшем, абсолютном проявлении.

Он медленно достал кусок замши и протёр идеально чистые стёкла очков.

— Мой лучший… актив.

Он не собирался вмешиваться. Художник не правит своё полотно в тот момент, когда краски на нём оживают и начинают течь сами. Он наблюдает. И наслаждается.

Они вывалились из шахты в центральный хаб. Рёв станции здесь сменился чем-то худшим. Тишиной, наполненной гулом. Воздух был вязким, плотным, его можно было жевать. И он пах. Тошнотворная сладость перезрелых фруктов и тёплая медь свежей крови. Запах жизни и гниения, смешанный в один невыносимый коктейль.

Перед ними был он. Биореактор.

В центре пещеры, внутри огромного купола из помутневшего, исцарапанного полимера, висело Нейро-мицелиальное ядро. Размером с небольшой автомобиль, оно медленно, неравномерно пульсировало тусклым, больным янтарным светом, как огромное сердце с аритмией. От ядра исходил тонкий, почти неслышимый вой — не звук, а психическая вибрация, концентрированная агония и бесконечный голод.

— Боже… — выдохнул Марк, глядя на это живое, страдающее ядро.

— Нет времени, — голос Евы вернул его в реальность. — Терминал ручного управления. Там.

Она указала на небольшую платформу у основания купола. Путь к ней преграждал клубок толстых, белых, похожих на корни волокон, выползших прямо из пола. Антитела станции.

— Я их отвлеку, — сказал Алекс. Он шагнул вперёд. На его лице впервые за последние часы появилось осмысленное выражение — спокойная решимость человека, идущего на эшафот. — Вы… делайте, что должны.

— Алекс, нет! — крикнул Марк.

Но Алекс уже бежал. Он прыгнул прямо в переплетение корней. Они тут же ожили, с хрустом обвиваясь вокруг его тела. Он не закричал.

Марк и Ева бросились к терминалу. Путь был свободен. На несколько секунд.

— Давай, давай, давай! — бормотал Марк, его пальцы плясали по клавиатуре планшета. — Чёрт! Протокол перегрузки заблокирован! Внешний сигнал! Ева, нужно пробить их файрвол! Отправь любой пакет данных наружу, что угодно, просто создай исходящий канал! Нужно открыть порт!

Ева уже была у соседнего терминала. Вот он. Шанс. Выполнить общую задачу и свою личную, последнюю миссию.

— Нашла, — прошептала она.

На экране появилось окно загрузки. Пакет данных — видео, аудио, логи аукциона, имена, ставки — начал передаваться во внешний мир.

— Почти… — Марк стоял над аварийной кнопкой ручной перегрузки, его рука дрожала в сантиметре от красного пластика. — Ева!

— Девяносто пять… сто.

Полоса загрузки заполнилась. Зелёная надпись:

Миссия выполнена.

Ева почувствовала укол пустой, горькой победы и кивнула Марку. Но прежде чем его рука опустилась на кнопку, на её экране всплыло системное уведомление. Лог доставки.

Ева застыла. Её мозг, тренированный на анализе и дешифровке, мгновенно сложил пазл.

Не в прессу. Не в ФБР. Конкурентам.

Это не была утечка. Это был акт тотального корпоративного терроризма. Он использовал их бунт как инструмент для своего финального перформанса. Он не просто уничтожал своё творение. Он сжигал дотла весь подпольный рынок, который сам же и создал.

Она подняла на Марка глаза, полные чудовищного, ледяного понимания.

— Это не разоблачение… — прошептала она, и её голос утонул в нарастающем рёве реактора. — Это… его завещание.

Рука Марка опустилась на кнопку.

Мир схлопнулся в беззвучную белизну.

Эпилог. Шум

Тихая, чистая комната. За окном идёт дождь. Его капли стекают по стеклу, искажая неоновые огни далёкого города. На простом деревянном столе лежит планшет. На его экране — беззвучный новостной репортаж.

Рядом стоит чашка с остывшим чаем.

Закадровый голос эксперта-психолога звучит из динамиков планшета — сухой, академичный, лишённый эмоций: — ...мы должны понимать, что Кассиан не был простым преступником. Его психология — это психология художника-нигилиста. Он превратил их страдания в объект искусства, а затем, когда этот перформанс достиг своего апогея, он использовал его для уничтожения всей системы, частью которой являлся. Это беспрецедентный акт не просто экономического, а экзистенциального терроризма. Он не просто сжёг театр, он сжёг его вместе со всеми зрителями...

Речь эксперта прерывается. На экране планшета беззвучно мелькают заголовки:

Затем экран гаснет, отражая тёмную, пустую комнату.

Кто смотрит на него, остаётся неизвестным. Может быть, выжившая Ева, навсегда исчезнувшая в тени. Может быть, безымянный агент, разбирающий обломки рухнувшего мира. А может быть, уже никто.

Их личные истории утонули во вспышке света на дне океана.

А Шум — Шум только начинался.