Это была не драка. Это был вопль паники, усиленный эхом замкнутого пространства.

И станция отреагировала мгновенно. Низкочастотный гул, к которому они привыкли, сменился чем-то другим. Глубоким, утробным, почти довольным рокотом, который исходил, казалось, отовсюду. Он вибрировал в палубе, в стенах, в костях. Влажные, щелкающие звуки из-за стен участились, сливаясь в непрерывный, возбуждённый треск. Пульсация света стала бешеной, стробоскопической, превращая драку в череду застывших, гротескных картин из ада.

Алекс стоял посреди этого хаоса, нетронутый. Он смотрел на дерущихся людей, на мигающий свет, на стены, которые, казалось, дрожали от предвкушения. Ужас и тайный, извращённый восторг боролись на его лице. Он добился своего. Он создал идеальный кризис.

Он смотрел на свои дрожащие руки, не в силах соединить причину и следствие. Он хотел разжечь огонь, чтобы закалить их. А вместо этого, кажется, просто позвонил в колокол, сзывая чудовище на ужин.

Глава 7. Поцелуй Иуды

(Точка зрения: Лина)

Звук прекратился. Не сам хаос, нет, — он просто потерял голос. Разорванные глотки хватали воздух, пальцы, сжимавшие обломки панелей и клочья чужих волос, разжались. Животная ярость в зрачках медленно таяла, сменяясь чем-то более древним. Голым, первобытным ужасом.

Что-то изменилось в самом воздухе.

Он стал густым. Вязким. Словно сам объём отсека сжался, выдавив из лёгких остатки кислорода и заменив его чем-то плотным, маслянистым. Лина сделала короткий, резкий вдох и замерла. К привычной смеси затхлой воды и металлического привкуса, который они давно перестали замечать, примешалась новая нота. Сладковатая, тошнотворная, как запах гниющего под летним солнцем фрукта. Она шла прямо из решёток вентиляции. Те больше не гудели ровным, механическим тоном. Они вздыхали. Тяжело, с натугой, выталкивая в отсек эту липкую, удушливую дрянь.

Станция дышала. И её выдох их убивал.

Один за другим выжившие опустили руки. Страх задохнуться оказался сильнее жажды крови. Они застыли в нелепых, сломанных позах, глядя на стены, с которых теперь сочился и медленно полз вниз жирный, радужный конденсат.

Лина стояла в самом центре этого замершего ада, и в её венах разливалось нечто до боли знакомое. Не страх. Не отчаяние. Чистый, ледяной, почти оргазмический прилив адреналина. Мирная жизнь была для неё пыткой, тишина — вакуумом, в котором голоса прошлого кричали слишком громко. Хаос был её кислородом. И сейчас она дышала полной грудью. Мир, размытый и мутный, сжался до одной точки. Одной кристально ясной задачи. Не выжить. Нет.

Дать сдачи.

Она не стала взывать к их совести. Совесть давно сдохла и сгнила.

— Хватит дохнуть поодиночке!

Её голос, резкий, как треск ломающейся кости, прошил оцепенение. Все головы, как по команде, повернулись к ней.

— Видите это? — она ткнула пальцем в панель над головой. Индикатор давления воздуха, тускло-красный, медленно, но неумолимо полз вниз. — Эта херня нас сожрёт раньше, чем мы перегрызём друг другу глотки. Так что предлагаю сдохнуть вместе. Но по моей команде. Ясно?

Никто не ответил. Но они слушали. Их глаза, ещё недавно горевшие ненавистью друг к другу, теперь были пустыми зеркалами, отражавшими её фигуру.

Марк, оттирая с щеки полосу чужой, уже запекшейся крови, отделился от стены. Его глаза лихорадочно блестели — паралич апатии прошёл, словно кто-то щёлкнул тумблером, и мозг заработал на предельных оборотах. Он подошёл ближе. В его взгляде не было ни тени былого союзничества, только холодный, деловой расчёт. Он увидел в её словах не героизм, а голую, функциональную логику.

— Она права, — сказал он, обращаясь ко всем и ни к кому. Голос его был хриплым. — Индивидуально… шансов ноль. Система адаптируется к одиночным угрозам. — Он повернулся к Лине. — Но она не рассчитана на скоординированный, иррациональный сбой. — Что предлагаешь? — коротко бросила Лина. — Есть один протокол. Внешний. Аварийный. — Марк говорил быстро, его пальцы уже чертили невидимые схемы в густом воздухе. — Ручное управление шлюзами в седьмом техническом отсеке. Оно почти полностью механическое. Дублирующее. Если мы… если мы сможем его затопить… не просто сломать, а вызвать разгерметизацию контролируемой секции… — …то это вызовет сигнал тревоги, который не зависит от био-мозга, — закончила за него Лина. — Сигнал, который увидят снаружи. — Технически, да. Это единственный механизм, который по всем чертежам времён Холодной войны должен иметь прямой выход на поверхность. Наша единственная…

Он не договорил. Он не верил в это слово. Надежда. Она была таким же ядом, как и этот воздух.

— Отлично. — Лина обвела взглядом остальных. — Кто с нами?

Тишина. Затем из тени выступил Алекс. Его лицо сияло неестественным, почти безумным восторгом, как у проповедника, узревшего второе пришествие.

— Да! Да! Вот это я понимаю — командный дух! — он хлопнул в ладоши. Звук получился плоским, мёртвым, неуместным. — Наконец-то! Мы им покажем! Я знал, что мы сможем!

Его энтузиазм был отвратителен. Но он сработал как детонатор. Ева, стоявшая в стороне и обнимавшая себя за плечи, медленно кивнула. Её лицо было маской страха, но глаза, холодные и внимательные, уже оценивали новую расстановку сил. Джейк, тот самый, что пять минут назад был готов перегрызть глотку за каплю воды, тяжело поднялся с пола. За ним ещё один. И ещё.

Это был альянс обречённых, скреплённый не доверием, а общим билетом в один конец. И Лина, чувствуя, как адреналин поёт в её крови, была готова стать их билетёром.

— Тогда двигаем, — бросила она. — Отсек семь. Быстро.

Они двинулись. Скрип ботинок по металлу. Тяжёлое дыхание. Молчаливая, мрачная процессия, оставляющая за спиной смрад паники и сладковатый запах дыхания Левиафана.

(Точка зрения: Марк)

Сама станция, казалось, пыталась их выблевать. Это не было похоже на выверенные, садистские испытания Кассиана. Это было инстинктивное сопротивление организма, в теле которого завелись паразиты. В узком коридоре из стены медленно, с влажным, хрящевым хлюпаньем, выдвинулся толстый, скользкий нарост, похожий на язык гигантской улитки. Он перекрыл половину прохода, заставив протискиваться, пачкая одежду в липкой, дурно пахнущей слизи. За следующей переборкой дверь заклинило. Не заблокировало, а именно заклинило — агонизирующий скрежет металла, деформируемого изнутри, как кость, ломаемая под неправильным углом. Пришлось втроём навалиться на рычаг, пока тот не поддался с оглушительным треском.

Марк чувствовал, как его паранойя, на мгновение усыплённая общей целью, снова шевелится в затылке, как холодный червь. Каждое препятствие казалось ему не случайностью, а чьим-то злым умыслом. Но он гнал эти мысли. У него была задача. Чёткая. Техническая. Спасение в чистой логике.

Наконец, они добрались. Отсек управления шлюзами был тесным, клаустрофобным помещением, забитым ржавеющими трубами. Здесь пахло иначе — застарелой смазкой, холодной сталью и озоном. И в центре, как алтарь в заброшенной церкви, стояла единственная панель управления. Старая, клепаная, с огромными рычагами и стрелочными манометрами, чьи стёкла помутнели от времени.

— Так, — выдохнул Марк, его взгляд уже впился в панель. Он чувствовал себя как дома. Это был язык, который он понимал. — Лина, вот этот рычаг. Давление контура «Гамма». Держи его. Не отпускай, пока вон тот индикатор… видишь?.. не станет зелёным. Это снимет блокировку. — Принято, — Лина намертво вцепилась в рычаг. Мышцы на её предплечье вздулись тугими жгутами. — Сколько времени? — Секунд тридцать… может, сорок… — бормотал Марк, его пальцы порхали над рядами тумблеров, как пальцы пианиста. Он чувствовал, как система сопротивляется, как гидравлика гудит от перегрузки, словно стонет от боли. — Эта дрянь не хочет поддаваться. Алекс, не трогай красную панель! Я же сказал, блядь, не трогать! Там аварийная разгерметизация! — Спокойно, приятель! — Алекс стоял рядом, его широкая улыбка выглядела в тусклом свете безумной. — Я просто помогаю! Вижу, тебе тяжело, дай-ка я… — Нет! Не смей! Там…