Чебакова, как все они, была с «Краснознаменца» и работала в ОТК на капсюльном производстве. Она была комсомолка и происходила из старой пороховской семьи, являя собой третье поколение краснознаменцев.

Она была сознательная, статная и хозяйственная.

«Дети у них пойдут некрасивые», — с присущим ему теперь фатализмом подумал Лабуткин, но вслух только и сказал:

— На свадьбу позовёшь?

— Шестнадцатого июня, браток.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек в сером макинтоше, тихо подошедший со спины.

Шаболдин осёкся, но сразу взял себя в руки и приветствовал как старшего товарища, хотя по возрасту незнакомец был ровесником Лабуткину, а то и помладше.

Тот тоже с ним поздоровался, оценивая, что за гусь.

Молодой человек был пониже Лабуткина, но широкий в плечах и держался уверенно. Он был коротко стрижен и чисто выбрит. Сдвинутая на затылок кепка открывала высокий лоб, из-под светлых бровей твёрдо смотрели внимательные глаза.

Это был Василий Панов.

50. Угрюмая весна

Пролетариат склонен к криминалу, люмпен-пролетариат живёт им.

Чем больше Василий Панов посещал артелей, тем сильнее росла в нём эта уверенность, обращаясь из утверждения в догму.

Расследование по делу о лесных убийствах цепляло за собой выявление попутных преступлений и приводило к весьма неожиданным результатам.

Вася ходил по артелям с угрюмой весной в душе. Ленинградский май был в разгаре: лил дождь, на мрачных улицах гулял холодный ветер, прохожие — голова наклонена, руки в карманах — старались прибавить шагу и смотрели под ноги, чтобы не встречаться глазами.

Подчиняясь общему настроению, работяги в адресах были неразговорчивы.

Однако не все.

После того, как опер, предъявив удостоверение и представившись, опрашивал трудящихся, кто-нибудь вылавливал его для секретного разговора.

Граждане охотно сдавали сотрудников и начальство, к которым испытывали неприязнь. Так Панов узнавал о воровстве инструмента в мелких мастерских. О хищении материалов с государственных предприятий для изготовления «левой» продукции на артельном оборудовании, деньги за сбыт которой шли мимо кассы прямо на карман.

Работники крупной артели по производству вагонеток ковали финки и кинжалы, точили гарды, делали рукояти и ножны. То есть обеспечивали полный цикл по статье уголовного кодекса «Изготовление холодного оружия». Ухарей этих Вася взял на заметку, а про «леваческую» лавочку поведал Мише Саймину. Экономические махинации были по его части.

Теперь Вася с неловкостью вспоминал свои первые визиты, когда он конспирировался и показывал стреляные гильзы. Оказалось, что с должностным лицом, наделённым властью, люди разговаривают охотнее, чем с мутным субчиком, толкающим на голимый криминал.

— Эти артели как воробьи, — бросил как-то на совещании Чирков. — Видел одну — видел их все.

— То есть ты и двух-трёх не видел, — с твёрдой уверенностью заключил Панов и не ошибся, потому что Чирков заткнулся насчёт артелей и принялся язвительно нападать на Васю, дескать, он совсем отбился от рук и перестал выезжать на место преступления.

Его никто не поддержал.

А Вася осознал, что больше не принимает близко к сердцу нападки некогда авторитетного для него сотрудника бригады.

— Я рассчитывал на то, что ты сделаешь всё, что сможешь, — сказал после оперативного совещания Колодей. — Ты сделал всё, что смог. Молодец, товарищ Панов. Продолжайте искать.

«Так я и предполагал, что от поиска мастерской толку будет кот наплакал, — загрустил Яков Александрович. — Но зато мы взяли банду Старолинского и спасли краснопутиловцев».

Вася догадался, о чём он думает, но в то же время знал, что должен копать артели до самого конца списка, после чего данную линию розыска будут считать отработанной. А пока он выполняет назначенный план, лесной убийца пришьёт ещё кого-нибудь. Опер Панов шкурой чувствовал, как хищник с наганом бродит промеж деревьев и целится в чью-то голову. Это вызывало непередаваемое ощущение беспомощности, граничащей с отчаянием.

— Разрешите идти? — бесстрастно ответил Вася.

И отправился по адресам, которых в выписке из книги «Весь Ленинград 1932» оставалось немало.

Пока не погиб ещё кто-нибудь.

Сюрприз приготовила артель по производству фонарей для тракторов и трамваев. Это была не кустарная мастерская, а целый маленький завод с прессами и гальванической ванной, от которой нестерпимо воняло горячей кислотой. Вася наспех отработал опрос, но с уходом задержался, чтобы дать желающим шанс собраться с мыслями и улучить момент.

Опыт накапливался.

Так и вышло.

— На минутку, гражданин начальник, — выловил его на крыльце мужичок в мокрой прозодежде, поджидающий во дворе.

— Слушаю вас, — с искренним расположением в голосе ответил опер, которому действительно хотелось узнать, что расскажет добровольный информатор.

— Про оружие.

— Да-да.

— Я видел, как Ширяев Иван Анатольевич в гальваническом цеху револьвер хромировал.

«Вот это результат!» — подумал Вася и участливо поинтересовался:

— Не припомните, когда это было?

— Где-то летом или в начале осени. Ещё тепло было.

— Кроме вас кто-нибудь видел?

Вася записал имена, а потом вызвал гражданина Ширяева повесткой для дачи показаний. Он знал, как действует казённая обстановка Управления ленинградского уголовного розыска на случайного человека. Испуг, ожидание в страхе и сильное опасение, что на волю не выпустят, которое нередко оправдывалось. Иногда, помурыжив несговорчивого свидетеля несколько часов в клетке при дежурной части, получали обстоятельные показания и отпускали без оформления задержания.

Старый мастер не запирался и сразу рассказал всё.

— Было такое. Но не револьвер. Детальки в мешочке. Никифорыч принёс. Ствол отдельно, барабан отдельно, курок, собачка, боковины порознь. Игрушка такая. Он бы выстрелить не мог. Пацану хотел пугач подарить.

— Какой системы револьвер?

— Похоже, точили под наган. Да всё такое зализанное, заполированное, что дрянь получилась. Халтура сразу видна.

— Давно с ним знакомы?

— До Революции. Мы тогда на Пороховых жили, а потом я к жёнке переехал.

— Как зовут вашего знакомца?

— Трофимов Никифор Иванович.

— А почему «Никифорыч»?

— Не знаю. Так прозвали. С детства повелось.

— И где проживает ваш Никифорыч?

— Улица Коммуны, дом девяносто семь, — сразу и без запинки выдал Иван Анатольевич.

Он это помнил с детства.

* * *

Адрес бригадира Пороховской бригады Бригадмила Панов узнал, позвонив в отделение милиции.

Подгадав часам к пяти, чтобы Шаболдин вернулся с завода, Панов сошёл на остановке 30-го трамвая и зашагал по улице Коммуны, удивляясь, как причудливо кидает карты жизнь. Не хуже, чем на трюмо королевы Марго. Он подумал, что надо навестить Виолетту прямо сегодня, но тут же выкинул из головы постороннее. Пороховской бригадир торчал у себя во дворе и выпивал из горла с высоким молодым гражданином пролетарской наружности, странно для буднего дня наряженным в плащ и шляпу. Франт был навеселе, словно что-то праздновал.

Незнакомец заржал.

«Сидевший», — отметил Вася.

Он подошёл и сказал:

— Здравствуйте.

— Здравия желаю, — кивнул крупной головою своей Шаболдин, а товарищ его смерил через плечо взглядом, развернулся и сдержанно произнёс:

— Здорово.

Глаза его ощупывали Васю пристально, как не чувствовалось даже на малине у Старолинского.

Он держал правую руку в кармане. В левой руке зажата бутылка пива.

— Шёл мимо… — начал Панов.

— Пойду я, — подмигнул франтоватый незнакомец своему приятелю. — Не прощаемся.

— Давай, братишка, — сдержанно ответил Шаболдин.

Когда незнакомец отчалил, Панов причалил на его место.

— Не помешал?

— Нет, конечно, — обрадовался бригадмиловец. — Да вы заходите. В ногах правды нет.