А Вася Панов сейчас получал урок на всю жизнь, один из немногих, превращающих молодого человека в опера.

Он обвыкался с блатными порядками. У него мысли не возникло применить для самозащиты оружие. Он ни разу не вспомнил про табельный наган. Впрочем, сегодня всё равно револьвер был сдан в ружпарк. Вася не носил его без необходимости, а таковая в подвале библиотеки не наблюдалась.

Ему и сейчас револьвер был не нужен.

Зато было кому напомнить.

— Это ты на гоп-стоп со шпалером бегаешь? — уточнил Коробок, когда они возвращались с кладбища.

Пацаны поставили Штакета на ноги, отряхнули и потащили домой. Избитый, он ковылял и стонал, но обиды не выказывал. С Васей они расстались, не попрощавшись.

— Есть шпалер, — осторожно ответил опер Панов. — Патронов нет.

— А ты ничего — фраер порченный, — поощрительно сказал Коробок. — Люди за тебя хорошее говорят, — он мотнул головой в сторону ушедшего восвояси Мутного Глаза. — Захар тебе поддержку кинул.

«Ох, Виталик, — расстроился Вася. — Я же тебя сажаю».

— Есть делюга, — продолжил Коробок. — Нужен стрелок.

— В натуре?

— Безо всяких зехеров. Чисто решительный пацан. Ты годишься, тебе я предлагаю.

— О чём идёт речь?

— Дело серьёзное, поднимешься конкретно.

— Что за делюга?

— На месте зарамсим. Там реально — люди всё продумали. Сейчас нужен твой ответ. Впишешься?

После ожидания гибели, прошедшего страха неизвестности, жестокого избиения подельника и пристального интереса со стороны смотрящего за местной гопотой Вася встал на рельсы, по которым следовало катить без простоя.

Он чуть помедлил для придания солидности и шкурой ощутил, что его спутник понял, для чего была сделана пауза. Такого понимания людей кожей Вася до сего момента за собой не знал, но теперь это чувство в нём появилось и осталось на всю службу и потом до скончания пенсии.

Ответил:

— Вписываюсь.

— Тогда бери шпалер и приходи на Сенной рынок завтра к закрытию. Стыкнемся у входа напротив Успенской церкви. Базар?

— Базар, — заверил Вася и напомнил: — Мне стрелять нечем.

— У тебя же наган?

— Наган.

— Выдадим, — обнадёжил Коробок. — До завтра.

— Не прощаемся, — в свою очередь сказал оперуполномоченный Панов.

24. Состоятельный крот

В доме было натоплено. За окном темно. Пахло свежим хлебом и пирогами. Мурлыкала кошка. Шуршали тараканы. Тикали ходики. Под печкой в корзиночке на тряпках спал поросёнок.

— Они, когда маленькие, чисто как младенчики, — умилялась мать. — Молочко пьют, запах от них такой же. Масенькие — хорошенькие все, а личико-то какое блаженное.

— Как назовём? — равнодушно спросил Лабуткин.

— Борькой, а как же ещё?

— Я - Мария Борисовна, если забыла, — хладным тоном напомнила жена.

— Ой, — смутилась мать. — Ну, а как же?

Сидели, смотрели. Вопрос был не прост.

— Давайте назовём Чемберленом, — обронил Лабуткин.

— Кем? — изумилась мать.

— Почему Чемберленом? — спросила Маша.

— Вырастет — забью, не жалко будет. А к тестю я очень хорошо отношусь.

Никто не напомнил, что всех предыдущих боровов по традиции звали Борьками.

* * *

На первое дело со слесарем Хейфецем Лабуткин обулся в башмаки, снятые с убитого кладовщика — на удачу. Новые ботинки, пошитые у армян, ещё не разносились и громко поскрипывали при ходьбе, смазывай их не смазывай.

— Наган только не бери, — предупредил Зелёный.

— Дурак я, что ли?

У него в мыслях не было брать на кражу наган. Даже если встретят жильцов и они поднимут тревогу, если всё обернутся плохо и его арестуют, за покушение на грабёж дадут условно. А вот если найдут револьвер, тогда не только срок за ношение, тут бандитизмом запахнет. И когда проверят патроны и увяжут с трупами лесу… Это вышка.

Глупо было самому становиться к стенке. Даже оскорбительно, когда тебя заподозрили в подобной дурости.

— Ты так и пойдёшь в своём шикарном артистическом пальто? — уязвил в ответ Лабуткин.

— Нет. Я фофан надену.

Зелёный заявился в новой стёганой фуфайке нежно-лягушачьего цвета.

«Неисправим», — подумал Лабуткин.

Подельники встретились на Кушелевке. Со Ржевки на паровозе до неё было всего ничего.

За деревянным павильоном станции приметили коренастую фигуру Хейфеца. Старый слесарь был в сером пальто, серой шерстяной кепке и чёрных перчатках. В руке он держал обшарпанный коричневый чемоданчик. Как он добрался, было его тайной.

Стоял полдень. Было сыро и холодно. За Малой Спасской темнел огромными деревьями парк Лесотехнической академии. Дальше зеленел лес Сосновки, в котором притаились технические институты, а также клиники и санатории, овеваемые полезными хвойными ветрами, но соваться туда Лабуткину было страшно. Загремев однажды в хирургическую больницу, он теперь инстинктивно боялся их всех.

Да и район был чужой.

Родившись в Санкт-Петербурге и прожив все двадцать три года на Пороховых, он никогда не бывал на Гражданке. Парню из рабочего посёлка великого завода «Краснознаменец» нечего было делать в этом лесу больниц и институтов. В свою очередь, пацаны с Гражданки на левый берег Охты набегали только за приключениями.

— Нам туда, — указал Зелёный.

Теперь Лабуткин пожалел, что не взял наган. Всё неизвестное пугает. До Гражданки надо было как-то добраться, а неизвестно ещё, чего в Лесной с ними сделают. Одно утешение — в это время рабочая молодёжь должна быть у станка.

Он шёл, слегка скособочившись на правую сторону, и озирался так зловеще, словно готов был в любой миг принять вызов парка Лесотехнической академии, всего того, что он в себе таил — студентов, преподавателей, академиков и почтенных лесоводов.

Но они ему так и не встретились.

Лесная не была заводской окраиной, где бабы сидели дома и вели хозяйство, пока мужики пашут на свои карточки категории «А». В этом странном месте гражданки ходили на службу и, возможно, снабжались не хуже граждан, пока их дети пребывали в школах и детсадах под присмотром нянек и училок.

Тем лучше было для шайки домушников, двое из которых несли большие и пока пустые чемоданы, а третий — небольшой, но увесистый.

— Жарим к остановке, — приказал Зелёный и припустил рысью наперехват трамваю номер 9.

Вагонвожатый ждал их, нетерпеливо звоня в звонок. Успели. Заскочили в вагон. Обилетились. Сели и поехали.

— До кольца, не пропустим, — Зелёный поставил чемоданы по бокам от ног и придерживал, чтобы не упали.

Лабуткин сидел между ним и слесарем, зажав свой чемодан коленями, как бедный родственник, которого злая судьба забросила на чужбину — участвовать в сомнительном предприятия на скудных паях.

С непредсказуемым исходом.

Лабуткин не знал, куда тут бежать и где скрываться. Любой дом мог оказаться отделением милиции. Трамвай ехал вдоль леса, и в какой стороне ждут чащи с болотами, а в какой — человеческое жильё, было совершенно неведомо.

«А Митька знает?» — подумал он.

Хейфецу тоже было не по себе. Он хмуро таращился в окно и выглядел как человек, который смекнул, что попал в непонятное, но старается не подавать вида.

Зато Зелёный смотрел соколом. Вероятно, много тут бывал.

Оно и неудивительно, ехали к его знакомым.

— Конечная, остановка «Политехнический институт», — специально для них заголосила кондукторша. — Конечная!

— Приехали, граждане, — Зелёный подхватил чемоданы и поднялся.

Сошли. Кругом стояли сосны и какие-то дачи. Ничего похожего на людской посёлок при заводе. За деревьями высилось белое каменное здание с большими окнами. Сразу понятно — здесь живут какие-то чудики, только непонятно, что с них взять?

Двинулись по Политехнической улице и вскоре свернули на проспект Бенуа. Справа тёмно-серые поля, слева — дома.

— Дома точно никого? — переспросил Хейфец.

— Все в конторе, стопудово, — уверил Зелёный.