Уговаривая друга, Лабуткин больше успокаивал себя. И не потому, что ему было жалко старика, которого совсем не знал, а зародилось опасение, что на нём не закончится. В деле участвовал инженер.

Тихомиров знал, с кем и где встречается сегодня Костромской.

Предчувствие тяготило больше, чем предстоящее сейчас. С кладовщиком дело было решённым, а насчёт инженера неясным. Что, если побежит к мусорам? Вполне мог. Вины за Тихомировым особой не имелось. Он был наводчиком и получил долю за кражу, но явка с повинной и сообщение о чужом тяжком преступлении способны повлиять на приговор. Может и вовсе отделается условным сроком. «Понимает ли это Тихомиров?» — думал Лабуткин.

Понимает.

Если Зелёный сказал, что Тихомиров — человек непростой, должен понимать.

Когда узнает про Костромского, примерит и на себя.

Условленное место должно было оказаться уже где-то здесь, когда подельники увидели за кустами возле насыпи две фигуры.

— Это он? — шепнул Лабуткин.

— Похоже.

— Кто с ним?

— Какая-то бабка.

— Зачем он её привёл?

— Я знаю?

— А кто?

— Страхуется, сволочь.

— Иди, разговаривай с ними, — Лабуткин медленно отшагнул в лес. — Я потом подойду.

— О чём с ними говорить? — растерялся Зелёный.

— О чём хочешь.

Деревья скрыли от него странную парочку, а, значит, кладовщик тоже не мог его видеть. Лабуткин быстро зашагал по лесу, озираясь, нет ли ещё грибников? Он старался не топать и не хрустеть ветками. Описав дугу, зашёл к насыпи. Вперед развиднелось небо, деревья заканчивались. Лабуткин достал наган.

Он крался, раздвигая обрубком ветви волчьей ягоды. Отводил рукой с револьвером кусты, чтобы не шелестели. Осторожно ступая, он выбрался из подлеска и замер, прижавшись к самому большому стволу. Тот полностью скрыть не мог, но стало спокойнее.

Перед ним, шагах в пятнадцати и чуть левее виднелась фигура в картузе и фуфайке, а рядом другая, пониже, в жакете и пёстром платке. За ними, лицом к нему, раскачивался Зелёный, что-то бойко доказывая собеседникам.

Лабуткин взвёл курок.

«Далеко. Задену. Шарики — не пуля, летят как хотят. Они даже по наружному краю нарезов не обтюрируются, — с досадой думал охотник на людей. — Стрелять надо накоротке».

Он вышел из-за дерева.

Зелёный увидел его, но виду не подал. Лабуткин крался, держа револьвер на вытянутой руке и целясь в затылок Костромскому. Зелёный продолжал отвлекать разговорами. По лицу картёжника нельзя было ничего прочитать.

Он убеждал их, а они слушали.

И когда до цели осталось шагов пять, Лабуткин, метя под обрез картуза, спустил курок. Тут же, самовзводом, выстрелил в мяч, затянутый платком.

«В Зелёного не попал!» — с торжеством отметил он.

Шарики оказались не так уж плохи.

Старики повалились по-разному. Костромской рухнул ничком, как дерево. Бабка развернулась, всплеснула руками как тряпичная кукла, которую крутанули в воздухе, и повалилась боком, раскорячив ноги.

Подельник замер. Он сильно побледнел.

— Готово, — сказал убийца.

Зелёный опустил руку. Он закрывал ею сердце.

— Давай теперь быстро обставляться.

Лабукин сунул в карман револьвер и принялся неловко стаскивать с плеч лямки кузова.

Подгонять Зелёного было не надо. Когда он смекнул, что подельник сделал своё, он немедленно впрягся.

— Смотрю, у тебя рука не дрогнет, — между делом, заметил он.

— Как на стрельбище. Сам от себя не ожидал, — признался Лабуткин.

Снял с трупа Костромского ботинки, уложил на дно кузова.

— А с бабки… сблочивай клифт, — пропыхтел он, переворачивая тяжёлое тело кладовщика, чтобы обшарить карманы. — Обставим как ограбление.

Он нашарил кошелёк и сунул в карман. Зелёный стянул с трупа мёртвой женщины жакет. Смял поплотней и запихал в кузов.

Лабуткин приткнул крышку.

— Не торчит. Помоги, — он закинул короб за плечо, Зелёный помог вдеть другую руку в лямку. — Погнали. Корзинку не забудь!

И побежали, приминая мокрую траву.

Место у насыпи было не грибное.

Туда никто не заходил.

* * *

— Ты серьёзно думаешь, что менты поверят, будто двух человек шлёпнули за старые чоботы и бабкины лантухи?

— Пусть рюхают. Их дело мусорское — жиганов искать.

— А мы не жиганы что ли? — притворно надулся Зелёный.

— Мы налётчики. Кто ворует спирт с завода, тот не понесёт бабкин гнидник на толкучку. Пускай лягавые по рынкам вынюхивают, а я эти обноски в печке сожгу.

— Только бы прокатило!

Лабуткин почувствовал, что нужный момент настал.

— Кто ещё про стариков знает, инженер? — он в упор смотрел на подельника.

Зелёный быстро кивнул.

— Завтра выходной. Слухи про кладовщика пока не дойдут. Вытягивай инженера за грибами. Мне ещё перед сменой надо отоспаться.

Зелёный, которого едва не вывернуло, когда он раздевал труп старухи, перестал понимать друга.

— Тебе действительно всё равно? — с недоверием спросил он.

Они шли от станции к дому, будто два грибника, которые могли себе позволить прогуляться в рабочий день по лесу. Лабуткин непринуждённо шагал с полным кузовом снятых с убитых вещей на спине, и продолжал убеждать:

— Ты сам говорил, что Тихомиров — мужик кручёный. Зачем нам нужен такой шпиндель, который уверен, что мы шлёпнули кладовщика с его бабкой? А если он испугается и ментам настучит? Или у нас вымогать начнёт? Или будет вымогать, пока мы сможем платить, а потом настучит? Мы теперь у него на кукане. Инженер не нужен.

Зелёный занервничал.

— О, как ты всё разжевал. Гулевой какой! А если засыпемся?

— За Костромского нам всё равно расстрел, так что грузись по полной, — улыбнулся Лабуткин, отчего у Зелёного сердце ушло в пятки.

И, заметив, что Зелёный колеблется, добавил:

— Да не дрейфь, выкарабкаемся. Стукача только оставлять нельзя. По моему мнению, пожил он, и хватит. А у нас — всё впереди.

14. Главшпан и полушпан

Бывший доходный дом на углу Большеохтинского проспекта и Панфиловой улицы казался таким огромным, что стоящая за ним бревенчатая двухэтажка выглядела длинной собачьей будкой. Она покосилась и напрашивалась под снос. Это и был дом 10, о котором говорил ему Виталий Захаров.

В выходной день Охта жила своей сельской жизнью. Пахло печным дымом и яблоками, раздавался стук топора и мерное повизгивание двуручной пилы. Обыватели занимались домашним хозяйством, прямо как до революции. А вот тарахтенья машин и звона трамваев почти не было слышно.

Чем дальше от Невы, тем становилось тише. Квартирные дома стояли деревянные и полукаменные, а дальше можно было встретить избы с огородом и непременным яблоневым садиком.

Вася Панов завернул в проулок и во дворе дома 10 увидел Захарова, колющего дрова. «Удача опера!» — так Чирков называл особого рода везенье, когда обстоятельства способствуют поимке преступника. Противоположностью им был «бандитский фарт». Бандитов Чирков сильно недолюбливал, а мелкий элемент откровенно презирал. У него были с ними какие-то особые счёты.

Если Чирков выделялся в бригаде своей нетерпимостью, то Вася не испытывал к уголовникам пылких чувств. Вероятно, мало знал их, чтобы проникнуться, а, может, характер был сдержаннее. Колодей, по васиному мнению, так и вовсе был к уркам излишне милосерден. Он готов был часами выслушивать задержанных, расспрашивать о житье-бытье, утешать, поддерживать добрым словом. В результате, добывал из них больше остальных сотрудников, и приговор суда от этого не становился мягче, но Вася не был готов к тому, чтобы всякая тварь распахивала перед ним душу. Пока не готов. Но хотел брать с Колодея пример.

Сейчас как раз выдалась возможность поупражняться.

По двору бегали дошколята, тётка полоскала в лохани бельё, возле дальней поленницы дремал на солнышке дед в валенках, возле него грелась кошка. Время было удачное — двор оказался безлюден.