Сантери Нуортева умел быть предельно сухим и педантичным, когда этого требовало дело, но в кругу товарищей, в часы досуга он любил пошутить, посмеяться. Был канун праздника, поэтому, обменявшись с Гюллингом всего несколькими фразами о важных делах, Нуортева опять в том же шутливом тоне обратился к. Липкину:

— Так ты, Оссиппа, уже дал согласие? Не торопись. Если ты даже согласен, не спеши сказать об этом. Это одна из хитростей дипломатии, которую ты должен усвоить в первую очередь. Ты торгуйся, торгуйся. Чем больше ты будешь отнекиваться, тем крепче мы будем держаться за тебя. В дипломатических делах бывает, что при заключении какого-то соглашения одна сторона готова пойти в чем-то на уступки или, более того, готова принять выгодное для нее предложение. Но сразу никогда не соглашаются. Сперва торгуются, позволяют уговаривать себя. Это — первое. Второе — надо научиться улыбаться. Искусство несложное, научиться ему ничего не стоит. Буржуи-то умеют улыбаться, и они любят, когда им улыбаются. Когда улыбаешься, то можешь обозвать буржуя какой угодно сволочью, только надо слова подобрать деликатные…

Сам Нуортева умел улыбаться, но сейчас его улыбка была искренней, открытой. Слушая наставления Нуортевы, Гюллинг трясся от смеха. Липкин стеснялся смеяться.

— Надо бы Оссиппе достать новый костюм, — заметил Нуортева уже серьезно.

— Так этот же новый, — возразил Липкин.

— Новый-то он новый, но буржуям надо показать, что хотя они столько раз разоряли Карелию, все же карелы не такие бедные, как они думают. Когда финское постпредство приехало к нам, они привезли с собой целый вагон березовых дров. Думали, что Советы не в состоянии обеспечить топливом иностранных дипломатов…

По тротуару под окнами шли беззаботные, празднично настроенные, по-летнему одетые люди. Завтра Первое мая. В канун праздника можно бы позабыть о будничных заботах. Но Гюллинг и Нуортева говорили о делах. Иногда Липкин тоже вступал в беседу, но большую часть времени он молчал и размышлял. Всего пять лет существует Советская страна, и почти все эти пять лет ей пришлось беспрерывно воевать. Сейчас мир. Можно ходить в праздничной одежде, беззаботно шутить и смеяться, петь. Но мир этот тревожный. Живем мы окруженные врагами, которые, оскалив зубы, словно подстерегают нас, чтоб вновь наброситься. А у нас всего не хватает. Не хватает еды, одежды, машин. И прежде всего — людей. Людей, умеющих управлять машинами. Учителей. Врачей. Даже самых обычных служащих. Но миру уже пришлось признать, что Советская власть существует. Капиталисты вынуждены жить с нами в мире. Нуортева рассказывал Гюллингу о дипломатических делах, словно хотел убедить Липкина, как им не хватает хороших дипломатов. Липкин слушал и думал про себя, что он, конечно, никакой не дипломат. Все эти разговоры о его дипломатических способностях похожи на шутку…

Затем, словно мимоходом, Нуортева сказал, что ехать за границу придется, разумеется, не завтра и не послезавтра, что Липкин должен подготовиться… Обычно курс обучения дипломатов длится несколько лет, но Липкину дается два месяца.

— Чему я должен учиться? — спросил растерянно Липкин.

Нуортева перечислил целый ряд наук, о которых Липкину не доводилось даже слышать. Международное право, история дипломатии, права и обязанности дипломатического персонала. Липкин должен прослушать курс лекций по международному положению. Ему подберут литературу, которую он должен проработать. Придется изучить историю Финляндии… Руководить подготовкой Липкина и помогать ему наряду с другими прикрепленными преподавателями будет Нуортева.

…Уже в Каяни, где бежавшие в Финляндию карелы отыскивали свои семьи, Анни поняла, что Васселей погиб. Если бы он был жив, он тоже нашел бы их. Анни сказали, где можно узнать о судьбе мужа. Было какое-то учреждение, где семьям погибших мятежников назначали пособие. Сперва Анни боялась идти туда. Боялась услышать правду. Хотелось сохранить хоть чуточку надежды. Потом пошла. Холодным, безучастным голосом ей сообщили, что Вилхо Тахконен, бывший Васселей Антипов, погиб под Тийро и что имеется одно обстоятельство, лишающее его семью права на получение пособия. Более подробных объяснений, к сожалению, чиновник дать не мог и выразил лишь официальное сочувствие… Однако Анни уже не слышала его слов. Она поняла, что Васселей погиб, тихо охнула и словно окаменела.

— Пустите… я пойду…

Поддерживая за локоть, ее проводили до выхода и на прощание сказали, куда она должна идти для регистрации как беженка. Адрес Анни запомнила, но лишь для того, чтобы обходить это заведение как можно дальше. В том заведении беженцев регистрировали и затем отправляли в особые лагеря.

Анни пошла к одному ухтинскому купцу, жившему в Каяни, и попросила взаймы денег. Купец знал Васселея, одолжил небольшую сумму денег, правда под проценты. Забрав сына, Анни направилась на вокзал и попросила билет.

— До какой станции?

— До конца.

Ей дали билет до Турку. Но до Турку они не доехали.

Напротив них сидел дюжий старик. Он догадался, кто эта женщина с мальчиком.

— Куда же путь держим? — спросил он.

— Едем искать работу и хлеб.

Старик помолчал, потом спросил, что Анни умеет делать.

— Все, — ответила Анни.

— Да ну! — Старик помедлил и сказал: — В нашем доме хватает работы и хлеба. Но для ленивых их хватает ненадолго.

На станции Кангасала старика ждала лошадь. Вид у хозяина был хмурый, и Пекка сперва боялся его. Но старик посадил его в сани, укутал в тулуп и дал большой кусок хлеба с маслом.

В доме Маттилы действительно хватало и работы и еды. Старый Маттила живет с женой-старухой и четырьмя такими же дюжими, как он сам, сыновьями. Все его сыновья, начиная со старшего Матти, который практически ведет все хозяйство, жадные до работы. На покосе, жатве и на заготовке леса они работают наравне со своими работниками, которые стараются изо всех сил, чтобы не отставать от хозяев. Хозяева знают по себе: для того чтобы человек работал по-настоящему, его надо и кормить по-настоящему. Едят хозяева вместе с работниками, за длинным, сколоченным из сосновых досок столом, за которым у каждого свое место, — в конце стола сидят старый хозяин и хозяйка, потом сыновья в порядке старшинства, затем работники и служанки. Анни с сыном занимает за этим столом не последнее место, ибо работает она скотницей, а скотный двор дает дому наибольший доход.

Обычный богатый хутор, каких немало в Финляндии, обычные финны. Так Анни думала вначале. Но потом она заметила, что дом Маттилы не совсем обычный и даже, напротив, скорее представляет собой исключение. На хуторе Иоханссонов, соседей Маттилы, все по-другому. Там тоже есть взрослые сыновья, но они не работают. Хозяйство там ведет нанятый хозяевами управляющий. Зимой хозяева то и дело уезжают веселиться в город, а летом у них полно гостей. Питаются там хозяева, конечно, отдельно от работников, на своей половине.

Отношения между соседями неважные. Скотница Мийна рассказала Анни, как Матти и Иоханссон однажды ссорились. Сосед упрекал Матти, что тот развращает работников, позволяя им питаться вместе с хозяевами и платя, им за работу больше, чем в других домах платят. Потому, мол, они и бунтуют у других. И еще сосед обвинял Матти в том, что тот платит карелам столько же, сколько и финнам. Дескать, это говорит о том, что у Маттилы нет патриотических чувств.

В восемнадцатом году сыновья старого Маттилы вступили в шюцкор и подавляли выступление красных в своей округе, но ни один из них не принял участия в карельских походах. В доме Маттилы действительно считали, что финнам в Карелии нечего делать, им хватает дел и у себя дома.

И еще Анни заметила, что ее хозяева не похожи на тех финнов, которых она видела. Те финны, что приходили в Карелию, умели кричать, бить, стрелять, грозить… А эти — люди как люди. Правда, обычаи у них не такие, как у карел. Перед едой надо посидеть, сложив руки на груди. И икон у них нет. В канун рождества в людской поставили большую разукрашенную елку, потом пришел старик с длинной белой бородой, с большим мешком. В деде морозе Анни узнала по голосу старого хозяина. Дед-мороз принес всем рождественские подарки. Анни он подарил красивую шаль, а Пекке книгу. Потом, уже под утро, запрягли лучших коней, и все поехали в церковь.