Вскоре после этого Мария Тюдор возвестила всему миру, что она ждет ребенка, чудесного наследника трона, который сохранит для Англии католическую веру. Однако, ребенок отказался появиться на свет, и вскоре стало ясно, что Мария носила в чреве не наследника трона Габсбургов, а семя смерти.

9. Изгнание

Карлом овладело ужасное чувство усталости, слабости и несостоятельности.

Священная империя, за сохранение которой он считал себя ответственным перед Богом, была раздроблена. Два огромных враждебных лагеря стояли друг против друга в поделенном надвое христианском мире, в то время как турки продолжали походы в сердце Европы.

Карл был в 55 лет старым человеком, с подорванным здоровьем и так мучимый болями, что он едва ли мог вскрыть конверт и написать свое имя. В эти последние годы он часто часами стоял на коленях в помещении, занавешенном черной тканью, или сидел один, тихо размышляя и иногда заливаясь слезами, не говоря при этом ни слова.

В мае 1555 года в Нидерландах до него дошла весть о том, что его мать, бедная потерянная душа замка Тордесиллас, наконец, скончалась в Испании. Карл рассказывал друзьям, что в ее смертный час он слышал ее голос, зовущий его. Странные узы, связывающие друг с другом мать и сына, пресеклись.

Он решил, наконец, сложить с себя корону.

^{Портрет Карла V в кресле}

В Брюсселе, в октябре, множество верноподданных собралось в зале герцогов Брабанта, в том самом зале, где Карл пятнадцатилетним юношей преклонил колени, полный гордости и надежды, чтобы принять свой первый высокий пост. Собрались рыцари Золотого Руна, аристократы страны, его верные придворные и слуги, его сын Филипп и сестры Элеонора и Мария — вдовствующие королевы. Его брата Фердинанда не было.

Карл вошел в зал, опираясь на руку юного друга, принца Вильгельма Оранского^[154]. Его лицо было изборождено морщинами, волосы полностью поседели.

Голос Карла дрожал, когда он обратился к тем, кто собрался послушать его. Император сказал, что пришел, чтобы отказаться от трона и отдать все свои королевства, которыми он правил так долго. Он говорил о своей усталости, о беспредельно далеких путешествиях, которые он совершал на суше и по воде и сказал: «Ересь Лютера и его сторонников, притязания на власть некоторых христианских князей, доставили мне много хлопот, но я не жалел сил, чтобы привлечь их на свою сторону. Для выполнения этой задачи я девять раз приезжал в Германию, шесть раз в Испанию, семь раз в Италию, десять раз я приезжал сюда в Нидерланды; во Франции я был четыре раза во время войны и в мирное время, дважды в Англии и два раза в Африке; всего в целом сорок путешествий».

Ни один самодержец до него не ездил так часто и так далеко.

Карл заявил, что никогда преднамеренно не поступал несправедливо по отношению к человеку, и если он сделал это, сам того не зная, то он просит прощения. Император сказал, что всю свою жизнь сражался «не из честолюбия и желания иметь еще больше земель», но во благо своих государств.

«Я даю волю моим слезам, благородные господа, и не думайте, что это из-за власти, которую я оставляю в это мгновение. Дело в том, что я должен покинуть страну, где я родился и распрощаться с такими подданными, которые у меня здесь были».

Словно ветер сквозь эскорт больших парусных кораблей, так прошел вздох от слушателя к слушателю, когда он произнес эти слова; ни один император до него не говорил никогда ничего подобного. Когда Карл закончил, последовавшая за его речью глубокая тишина прерывалась время от времени подавленными всхлипываниями.

Карл попросил убрать знаки императорской власти со стен его комнаты. «Мне достаточно имени Карл», — сказал он.

И все же, последнее путешествие, к которому он так горячо стремился, пришлось отложить, потому, что не было достаточно денег, чтобы заплатить слугам и подвести бюджет. Только в августе 1556 года он ступил вместе со своими сестрами — Элеонорой и Марией — на корабль, идущий в Испанию.

Освободившись, наконец, от жизни, заполненной постоянным выполнением долга, он хотел испытать, не найдется ли еще хоть капля сладости на дне сосуда. Он велел построить себе дом вблизи монастыря Святого Иеронима де Юсте в центральной Испании. Туда трудно было добраться. Старого человека пришлось нести в кресле по горным тропам.

«Я больше не ступлю в своей жизни, ни на какую другую дорогу, кроме дороги смерти, — сказал он, — и я не слишком многого требую, добираясь до такого прекрасного места, как Юсте, только такой ценой».

Жизнь, которую он выбрал, не была строго аскетической. Это было желанное место изгнания созерцательного, высоко духовного человека и, в то же время, князя, который достаточно долго жил в мире Ренессанса. Ценные фламандские гобелены покрывали стены его красивого дома, толстые персидские ковры приглушали шаги. Содержимое шкафа Карла насчитывало 16 шелковых ночных рубашек на подкладке. К его столу вглубь страны, лошаки приносили упакованные в бязь свежие устрицы с Атлантики, а Нидерланды присылали печеночные паштеты, птицу и копченую семгу.

Карл взял с собой часы и астрономические инструменты, а также свои любимые книги, переплетенные в красный бархат и украшенные серебряными уголками: Августин^[155], Цезарь^[156], Макиавелли^[157] и волшебный роман «Шевалье де Либере» Оливье де ла Марша.

Его строго продуманный придворный штат состоял из 50 мужчин, включая среди других врача, секретаря Вильяма ванн Мале^[158], который читал ему, когда он обедал, его придворного шута Перико и часовщика Юанелло, который первым приходил к нему каждое утро. После утренней молитвы и завтрака Карл обычно сидел над своей сотней часов. Хотя он часами работал над ними, он не мог заставить хотя бы две пары длительное время идти совсем одинаково. «Часы как люди», — прошептал он однажды Юанелло.

В последнее лето его жизни в Юсте прибыл примечательный ребенок, чтобы оказывать Карлу услуги пажа: живой мальчик 13 лет, с лучистыми голубыми глазами и располагающей внешностью. Его имя было Иероним, в истории он остался, как Дон Хуан Австрийский^[159]. Он был ребенком, происходившим от любовной связи с девушкой по имени Барбара Бломберг^[160], которая была у Карла в 1546 году в Регенсбурге, когда Карл был уже не молод. Должно быть, старому Габсбургу казалось загадочным, что этот внебрачный ребенок, только наполовину королевских кровей, проявлял так много грации, ума и остроумия. Он был намного умнее, чем его единственный внук и законный наследник, Дон Карлос^[161], которого он однажды, недолго видел в Мадриде — ребенок Филиппа II и его первой жены.

В последний день августа 1558 года Карл присутствовал на мессе, посвященной его покойной жене. Он попросил принести ее портрет, который написал его друг Тициан, и долго смотрел на веселое спокойное лицо с серо-зелеными глазами и светлыми волосами. После этого он захотел увидеть свое любимое произведение Тициана «Глория», на котором он изображен со своей супругой и детьми на облаках, коленопреклоненным перед Святой троицей. Сразу после этого он повернулся к своему врачу и сказал с дрожью: «Я чувствую себя плохо».

^{Глория. Тициан. 1551–1554}

Он больше не вставал с постели. Его последними словами был вздох по-испански: «Ay, Jesus!»

IV. Австрийские и испанские братья и сестры

1. Семья Фердинанда