Во время того первого путешествия в Испанию, Карл встретился с душевнобольной королевой, своей матерью, которую он не видел одиннадцать лет, и он впервые увидел своего единственного брата Фердинанда и свою младшую сестру Екатерину.

Но еще прежде, чем он ступил на корабль, отплывающий в Испанию, ему пришлось уладить одну семейную проблему.

В Нидерландах, на пляже в Миддельбурге, в провинции Зееланд, Карл и его сестра Элеонора, а также их свита, состоящая из молодых придворных, прекрасным августом 1517 года ожидали завершения строительства флота.

Они приятно проводили время, устраивали праздники, танцевальные вечера, музыкальные постановки и игры, или предпринимали экскурсии на еще недостроенные корабли. Элеонора, которая отправлялась на юг, чтобы выйти замуж за короля Португалии^[102], не была исключительной красавицей, но она была привлекательной девушкой с голубыми глазами, белокурыми волосами и нежно-розовым цветом лица. Один из придворных, пфальцграф Фридрих^[103], безрассудно влюбился в нее, а она в него.

^{Элеонора Австрийская, королева Португалии, королева Франции}

Элеонора была на один или два года старше, чем ее брат, но Карл не колеблясь вырвал из рук у сестры дискредитирующее письмо, страстное объяснение Фридриха в любви, которое начиналось словами: «Ma mie mignonne — моя любовь, моя дорогая». В нем Фридрих обещал отважиться для нее на все. Он призывал бога и Пресвятую Деву помочь им и требовал, не больше и не меньше, чтобы «он принадлежал ей, а она ему».

Карл, будучи полностью хозяином положения, заставил влюбленных поклясться при свидетелях, что между ними нет интимной связи, что они откажутся друг от друга навсегда. Граф Фридрих был удален от двора, Элеонора была, еще до конца того года, обвенчана со стареющим королем Португалии.

Элеонора поняла. Она оставалась преданной Карлу до конца своей жизни, когда отправилась вместе с ним в изгнание. В то время как он писал в своих письмах, обращаясь к другим сестрам: «Мадам, моя хорошая сестра», Элеоноре одной он всегда писал: «Мадам, моя лучшая сестра».

Немного позже, в ноябре того же 1517 года, после повторного приезда в Испанию, Карл и Элеонора, прежде чем они официально прибыли в город, отправились в частную поездку в Тордесиллас, чтобы навестить там свою мать. Насколько молодые люди были информированы о душевном состоянии матери, можно только предполагать. Ни у одного из них не было ясного воспоминания о ней. Элеоноре было семь, Карлу еще не было шести, когда Хуана отправилась в то трагическое морское путешествие в Испанию. Одно единственное слово, единственный жест выдали испуг и опасения Карла при этом первом посещении.

За несколько лет до этого епископ города Малага навестил королеву в Тродесилласе и сообщил оттуда, что она стала спокойнее и больше не кричит на служанок: «Но, за то время пока я был там, она не надевала свежее белье, не причесывалась и не умывалась. Мне сказали, что она спит на полу, ест с тарелки, сидя на полу, и не ходит к мессе». Кроме того, добавил епископ, она страдает «недержанием мочи».

Посещение Карла имело как политические, так и личные причины. Кастильцы, земляки его матери, все еще рассматривали ее как свою законную королеву и считали ее околдованной, но ни в коей мере не сумасшедшей. Карл в действительности, пока она была жива, мог быть только соправителем. И это первое посещение происходило со всеми приличиями и по всем правилам этикета, которые положены правящей королеве, пусть даже сумасшедшей.

Камергеру Карла, вездесущему Лауренту Виталю, было чрезвычайно любопытно присутствовать на этой необычной встрече матери и сына. Когда Карл и Элеонора вместе с несколькими приближенными, которые знали Хуану вначале ее замужества, приблизились к порогу ее комнаты, Виталь надменно перехватил факел у одного из слуг, словно для того, чтобы осветить Карлу путь к комнате его матери. Но Карл твердым движением руки резко отмел его в сторону, «потому что король не хочет света».

Карл постоянно жил в блеске общественной жизни. Большинство личных встреч принца, даже первая встреча с невестой, с которой он был обручен, происходила на глазах у сотен свидетелей. Но встреча с матерью должна была остаться частной: он не хотел света. Он и его сестра вошли в комнату и быстро закрыли дверь. Виталь остался снаружи и был вынужден удовлетворить свое любопытство сообщениями из вторых рук, которые исходили от немногих свидетелей.

Брат и сестра приблизились к своей матери, которую они не видели так много лет — Карл впереди, Элеонора на шаг позади слева, как предписывала субординация. Они трижды поклонились ей, каждый поклон глубже и почтительнее, чем предыдущий, третий до земли. Карл взял руку матери, чтобы поцеловать ее, но она быстро отняла ее и обняла их обоих.

Карл произнес немногие слова формального приветствия, которые он, несомненно, приготовил: «Мадам, мы Ваши верноподданные и послушные дети, счастливы видеть Вас в добром здравии, за что мы благодарим бога. У нас давно было желание проявить к Вам уважение и почтение, предложить наши услуги и выразить наше повиновение».

Мать смотрела на них, не говоря ни слова, только улыбалась и кивала. Сразу после этого она спросила удивленно: «Вы действительно мои дети? Вы так выросли за такое короткое время!»

Потом она сказала то, что конечно сказала бы любая другая мать: «Дети, у вас, наверняка, было длинное и утомительное путешествие. Неудивительно, если вы устали. Поскольку уже поздно, ложитесь лучше пораньше спать и отдыхайте до утра».

Молодые люди кивнули, попрощались с ней и откланялись.

Канцлер Карла, хитрый Сир де Шевре остался, он должен был еще провести переговоры. Он предложил королеве полностью уступить Карлу власть и правление, чтобы избавить ее от некоторых неприятностей; и он добился того, что она подписала приготовленный документ.

Каждый раз, когда Карл приезжал в Испанию, он навещал свою мать в замке Тродесиллас. О чем они говорили при этих встречах, никто не может сказать. Тень, которая лежала у него на душе, его склонность к меланхолии и пессимизму — все это, конечно, шло от матери. И, несомненно, он думал о Хуане и ее страсти, которая ее полностью изменила, когда он годы спустя советовал своему сыну Филиппу: «быть разумным в любви».

Во время первого посещения Тордесилласа в 1517 году, Карл и Элеонора впервые встретили свою младшую сестру Екатерину — того ребенка, которого Хуана за десять лет до этого родила во время мрачного путешествия по Испании с трупом своего супруга в повозке. «Одинокая, скромная принцесса», как ее называет Виталь, все эти годы своего детства делила с матерью ее тюрьму. Она жила в маленьком голом помещении, расположенном позади комнаты Хуаны, где на полу лежали коврики, и помещение имело только один вход из комнаты матери. Да, у Екатерины не было даже окна! Незадолго до появления брата и сестры, «Chevalier d'honneur» — почетному шевалье ее матери пришла в голову идея проломить стену, чтобы ребенок, по крайней мере, мог выглядывать, «чтобы видеть идущих в церковь, или прохожих, или лошадей, которые пили из корыта». И часто по ее просьбе приходили дети и играли с ней. Для того, чтобы они охотно приходили снова, она часто сбрасывала им вниз кусочки серебра».

Виталь пишет о ней, как о прелестной маленькой девочке, очень кроткой, красивой и грациозной. Из всех габсбургских детей Екатерина больше всех была похожа на своего красивого отца Филиппа, особенно, когда она смеялась. Но, должно быть, она не очень часто смеялась, потому что никого не видела, кроме своей матери, двух древних служанок и пастора. Одинокая жизнь маленькой девочки оставила свои следы: она очень мало говорила.

Когда старший брат и сестра пришли, чтобы навестить Екатерину, она была одета, как служанка: поверх скромного серого платья на ней была кожаная одежда, какую носили испанские крестьяне; светлые волосы были заплетены в гладкую крепкую косу, которая висела на спине.