Возможно, что Вена, как раз вследствие этой космополитической сущности, благодаря небывалому смешению рас в первом десятилетии XX столетия, стала местом рождения нового, как удивительного, так и ужасного.

Еще совсем недавно умер Брамс. В новом оперном театре на улице Рингштрассе дирижировал Густав Малер^[486]; он требовал совершенства и от музыкантов и от слушателей. Арнольд Шенберг^[487] сломал музыку и собрал ее вместе по-новому. В то время как Густав Климт^[488] и другие из кружка «Югендстиль» окружали орнаментом длинноногих красавиц в насыщенном красками мире грез, долговязый юноша из провинции, который откликался на имя Оскар Кокошка^[489], бродил воскресными утрами по картинным галереям. А посреди традиционного мраморного и золотого великолепия новых построек на Рингштрассе, Отто Вагнер^[490] поместил свое голое, своевольное здание «Постшпаркассе» (почты и сберкассы) и решительно провозгласил: «что не практично, то не может быть красиво». Йозеф Хоффманн^[491] и Адольф Лоос^[492] проектировали здания в ошеломляюще ясных линиях, со строгой, подчеркнуто целесообразной структурой.

Зигмунд Фрейд открыл как раз в эти годы темные стороны человеческого сознания. В субботу по вечерам он читал лекции в психиатрическом отделении клинической больницы, неподалеку от старого дома умалишенных, который основал Иосиф II, в поисках возможностей помочь сумасшедшим. Фрейд собирал своих учеников в пятницу по вечерам вокруг большого стола в приемной на Берггассе, где у него была частная практика. Они пили черный кофе, курили и решали споры и разногласия в доктрине о новой религии психоанализа.

Пути Франца Иосифа и Зигмунда Фрейда пересеклись только однажды. После пожара в Рингтеатре, Габсбурги основали, так называемый, приют покаяния — Suhnhaus, и дочь Фрейда Анна^[493] получила подарок императора, потому что была первым ребенком, который родился там.

Появились кофейни, в которых зарождались новые идеи, журналисты, интеллигенция и художники вместе проводили время, тут они писали тексты, делали наброски на бумаге и дискутировали. Группа молодых венских писателей — Герман Бар^[494], Артур Шницгер^[495], Гуго фон Гофмансталь^[496] — выбрали своим штабом кофейню Гринштадл. Блистательная группа журналистов, которая писала для венских газет, оказывала продолжительное влияние на всю центральную Европу. Первое место занимала газета «Нойе фрайе прессе», одна из всемирно известных газет тех дней, об издателе которой в шутку говорили: «После него император — самый важный человек в стране».

Уже в 1900 году Вена была обременена теми социальными проблемами, которые позже угнетали все большие города XX столетия.

За 40 лет, предшествовавших 1900 году, население Вены выросло не менее, чем на 259 процентов — больше, чем в любом другом городе Европы, кроме Берлина.

Жилья катастрофически не хватало. Бездомные бедняки теснились зимой в обогреваемых комнатах, где они могли поспать, сидя на заполненных до отказа лавках. Другие находили убежище от холода, ветра и дождя в канализационных сооружениях Вены, тянувшихся вдоль дунайского канала и по течению реки, железные решетки которых можно было открыть.

Почти половину населения составляли эмигранты, среди них тысячи и тысячи евреев, которые бежали от погромов в царской России. Большой приток восточных евреев разжигал существовавшие антисемитские предрассудки, и самые правые политики добились внимания, заставляя выслушивать их. Теодор Герцль^[497], высокоодаренный редактор фельетонов газеты «Нойе фрайе прессе», ясно видел, как яд ненависти к евреям постепенно растекался по артериям Европы. Вначале он мечтал собрать своих единомышленников и провести огромный обряд крещения на ступенях собора Святого Стефана, но потом он оставил этот план, как неосуществимый. Он снова сконцентрировал свои усилия на идее национальной родины для евреев. Его книга «Еврейское государство» стала зародышем современного Израиля.

Осенью 1906 и потом снова 1908 года по улицам Вены слонялся оборванный молодой человек из Верхней Австрии, которого Академия искусств отвергла, как бездарного. Он спал в приютах для бездомных, ел суп на кухнях и слушал речи демагогов из крайних правых. Он проклял этот город за ту характерную черту, в которой Цвейг видел особенный дух Вены: «Мне был противен расовый конгломерат, который был в столице империи, противно все это смешение народов: чехов, поляков, венгров, русинов, сербов и хорватов и т. д., и среди них вечные возмутители спокойствия — евреи и снова евреи».

Гитлер называл Вену «олицетворением кровосмешения», проклинал Габсбургов, как «космополитов», характеризовал их, как «самую вырождающуюся, виновную династию, которую когда-либо приходилось выносить немецкому народу».

В то время как за границами империи беспрерывно предсказывали крах габсбургского многонационального государства, цивилизованные австрийцы с иронией называли ситуацию «отчаянной, но не серьезной».

Действительно, один иностранец, который присутствовал на заседании парламента, подумал, что он попал в Вавилонскую башню. За один только день можно было послушать страстные речи на дюжине языков, из которых большинство делегатов понимали только один или два.

В определенных случаях парламент позволял увлечь себя актами насилия, как это было в 1897 году, когда Бадени^[498] внес «Указ о языке», согласно которому все гражданские служащие в Чехии и Моравии, вплоть до самых простых — почтальонов и дворников — должны были овладеть как чешским, так и немецким языком устно и письменно. Повсюду в империи взрывались национальные чувства. Парламент походил, подчас, на сумасшедший дом, чернильницы летали по воздуху. Выступающие ораторы мешали друг другу и искусственно затягивали заседания до глубокой ночи. Члены парламента били друг друга, опрокидывали столы, дудки свистели, уважаемый профессор римского права из Праги оглушительно дул в пожарный рожок.

Указы, касающиеся языка, были отменены, порядок еще раз установлен. Когда социал-демократы объявили о большом марше 1 мая в поддержку всеобщего избирательного права, у всех порядочных правых консерваторов задрожали колени. Но манифестация прошла без происшествий. Четверть миллиона рабочих промаршировали по бульварам Ринга, они размахивали флагами и транспарантами на дюжине языков, но для того, чтобы сохранить порядок, полицейские не потребовались. Постепенно социал-демократы приобрели влияние в правительстве, а в 1906 году Франц Иосиф поддался настойчивому требованию всеобщего избирательного права.

Большинство граждан во всех концах империи продолжали быть глубоко преданными императору. Франц Иосиф, осторожный, консервативный, медлительный в делах, недоверчиво относящийся ко всему новому, но в то же время справедливый и честный, придерживался старательно избранной линии между горячим и холодным, левым и правым.

Предстояло решать сложные проблемы, особенно в том, что касалось участия национальных меньшинств в жизни государства. Но австрийцы были настроены оптимистично надеясь, что и эти проблемы, в конце концов, будут решены, может быть, особым австрийским методом, который здесь называли: «тянуть ту же волынку».

5. Сумерки богов

В 1910 году, когда Францу Иосифу исполнилось 80 лет, он был для своего народа уже не столько монархом, сколько непременным атрибутом системы. Были живы венцы, которые детьми видели в тот далекий майский день 1849 года, как он въезжал верхом в город, красивый, светловолосый молодой человек в униформе, которая облегала его тело, словно шелк. Они пережили то, как он превратился в серьезного, важного мужчину средних лет, монарха, который пунктуально исполнял каждую из своих обязанностей, лишь изредка громко смеялся, публично не пролил ни одной слезы и не дал каким-нибудь другим образом заметить тяжелые удары, которые ему наносила судьба, как мужчине и как монарху. И теперь, в первые годы XX столетия, они видели в нем образцового старого джентльмена с серебристыми волосами и белыми бакенбардами, грандиозный анахронизм в том времени, к которому он больше не принадлежал. Император стал ближе сердцам австрийцев, когда он стал старше, может быть потому, что его лучшие качества всегда были хорошими качествами пожилого человека: достоинство, самообладание, невозмутимость, антипатия ко всем переменам.