Генерала Шкуро помнят у нас в семье. Телохранители генерала забили насмерть шомполами дядю Колю. Отец отделался ударом приклада. И еще… У Мани (второй бабушки) был свой сын, Ганя. Он был гимназистом. Маня приехала в Воронеж, чтобы спастись от голода. А Шкуро мобилизовал её сына в свою армию. Ганя не вернулся. Говорят, что его видели в Гамбурге, что у него семья, небольшая лавочка в порту… А может быть, спутали. Мало ли русских в революцию разбросало по всему свету? Факт, что Маня осталась совершенно одна, вернулась в Питер и с тех пор живёт в Мытнинском переулке.
Про бабушек я могу рассказывать без конца.
Комнатка у них маленькая. У Пали (за глаза я зову её революционной) над кроватью портрет Ленина. У Мани (контрреволюционной) икона Рублёва — всё, что осталось от наследства. Икона чёрная, дубовая. В блокаду Мане предлагали за неё мешок муки и ящик масла. Маня выгнала спекулянта. Она в то время голодала… В её комнате разорвался фашистский снаряд. Маню контузило. И теперь при любом разговоре она вставляет:
— Как грохнет… Я была на кухне. Вот здесь, над ухом прошёл осколок. Стала лучше видеть. И с тех пор мне не нужно очков.
Маня глохнет. Врачи говорят, что скоро станет совсем глухой.
Икона немного попорчена — прадед украсил её золотым окладом и вставил драгоценные камни: три рубина, изумруд и бриллиант. Баба Маня вынула камни, обменяла на продукты в блокаду, теперь очень жалеет — её раздражают стекляшки.
Странные бабушки. У них всю жизнь продолжаются споры. Обе выписывают газеты. Паля — «Правду», «Ленинские искры» (пионерскую газету), «Блокнот агитатора» и журнал «Техника — молодежи». Маня — газету «Литература и жизнь» и журнал «Моды сезона». Очень кстати. Я всегда в курсе событий. Журналом мод пользуются мои подруги.
Баба Маня когда-то сама шила — научилась. Тряпичница страшная. У неё столько вышивок! Подушечки глазурью, цветы, бельё всегда чистое, сама аккуратная. Ест не спеша, вилку держит в левой руке.
Пале некогда было заниматься подобными пустяками. Её волнуют мировые проблемы, происки империалистов, судьба Африки. Ест она много, и всё то, что запретили врачи.
Но в двух вещах обе бабушки сходятся без споров:
— Надо поставить ещё чайничек… Попить чайку.
— Надо воспитывать Киру! (Это меня.) О чём она думает? (Это я.) И когда только выйдет замуж? Мы в её годы уже детей имели.
Немножко о себе
Зовут меня Кира. Фамилия Лебедева. Учусь на третьем курсе восточного факультета, изучаю китайский язык, заодно английский, и потом — вьетнамский, тибетский и ещё, наверное, буду язык мяо — для общей лингвистической эрудиции. Эрудиции много, твёрдых знаний пока маловато. Что дальше — увидим, самое главное — не завалить сессию. Впереди — туман, сзади — десятилетка. Родители мои далеко. Пишу только отцу, и в самом низу: «Привет маме!»
ГОРОД, КОТОРЫЙ Я ЛЮБЛЮ БОЛЬШЕ ВСЕХ
Я теперь точно знаю, что у меня характер как у Ленинграда. Я тоже не могу сразу: «Здравствуйте» — и всё выложить… С первого знакомства я не могу подружиться с человеком. Надо время. Приглядеться… Так и Ленинград. Вначале он мне очень не понравился. Дождик, серые дома, мокрые мостовые и люди… Одеты скромно. Утром в трамваях дремлют на скамейках или читают. Говорят вполголоса: «Извините!..», «Пожалуйста!»
Меня это раздражало. В городе, где остались отец и мать, люди горячие; не захватил места в трамвае, никто не уступит, только, если, конечно, без ноги или с ребёнком, но и то… Надо показать костыли, ребёнком потрясти. Палец в рот не клади. А тут женщин на остановках вперёд пропускают, а в магазинах кассирши говорят: «Будьте любезны».
Вроде старомодно. И люди кажутся скрытными, неискренними, делают вид, что не замечают твоего промаха, — мол, сам догадывайся.
Вначале мне казалось, что всё это показное, что-то в духе моей мамаши, изучившей «Как быть культурным» за три семьдесят пять. Меня от одного слова «воспитанный» тошнит. Но постепенно я стала замечать, что, например, мужчина обронил окурок на улице. Он нагибается, никто ему ничего не говорит, он сам несёт окурок к урне. Приезжего сразу узнаешь в Ленинграде. Он громко говорит, колготится, причиняет окружающим массу неприятностей. И я такой была. Мне казалось, что на меня не хотят обращать внимания — люди равнодушные.
Город я полюбила как-то неожиданно, сразу и на всю жизнь.
Наступили белые ночи. Это что-то необыкновенное. Через Неву вытянулись мосты, как олени. Смотришь на воду, и хочется раствориться в её темноте, побежать волнами к заливу. И всё как будто во сне. Неясная тревога гонит из дома, ты чего-то ищешь, сердце сжимается, и ты идёшь, идёшь по улицам, ищешь и не можешь найти, а тебе обязательно надо найти, а то взойдёт солнце и будет поздно. У тебя одна-единственная ночь, чтоб найти самое главное, самое прекрасное. И я нашла. Я нашла целый город.
Я люблю ходить с бабушками по городу. Каждая из них вспоминает своё. Маня обожает Летний сад. Она садится с томиком Надсона в тень дерева около полуголой статуи Правосудия, не спеша листает книгу, смотрит поверх очков на прохожих и осторожно злословит:
— Гляди, пошёл… О, молодой мужчина, лет пятьдесят, а опустился… Брюки мятые, идёт по саду, как по базару. Парвеню! Хоть бы поинтересовался, что за статуи… А этот — козёл. Не идёт, а прыгает… Поэт, наверное, современный. И чего читает надписи? Вот, называется, сплошная грамотность, царя Соломона от царицы Савской не отличат…
Примерно лет… — Маня считает на пальцах, — лет пятьдесят шесть назад… Мне на этом месте делал предложение князь Фёдор. Красавец! Теперь это, конечно, нормально, что женщины в моём возрасте не имеют личной жизни… — Было интересно и жутко слушать от сморщенной старушки в чистенькой штопаной кофточке про любовные интриги. Она не чувствовала своего возраста и считала себя ещё интересной женщиной.
Иногда баба Маня становилась слишком откровённой:
— Главное в любви, чтоб было всё красиво… Ты не морщись. Тебе этого в университете не скажут. Мужчина груб, его желания примитивные… И женщина должна пробудить в нём то, чего у него не хватает от природы, — чувство красоты. Мужчины пишут стихи, но оценить их можем только мы, женщины. Поэзия существует для женщин, им посвящаются шедевры. Следующий раз достанешь с полки Блока. Прочту тебе «Незнакомку».
А дальше она начинала говорить совсем про другое:
— В блокаду у меня в комнате разорвался снаряд. Благодаря богу, я была на кухне… Осколок вот здесь прошёл… — Она поднимала жидкие седые волосы и показывала белый шрам. — Теперь мне не надо очков…
Паля редко выходила из дому. У неё пошаливало сердце. Тяжело дыша, сходила она с трамвая на Марсовом поле и показывала палкой на Летний сад:
— Здесь висела надпись: «Собакам и матросам вход воспрещён». Никогда не забывай, Кира, что твой дед был простым матросом.
Потом, присаживаясь через каждый десяток шагов на скамейку передохнуть, шла к могилам революционеров. Останавливалась около вечного огня и так стояла долго. Молчаливая. Из похороненных здесь она никого не знала. Но это были её товарищи, бойцы одной армии. Многих она схоронила потом, в то время, которое ни отец, ни она не любили вспоминать.
Она сама была памятником и бронзовым кусочком того человека, который стоял на другой стороне Невы с вытянутой рукой. Старая, непримиримая, гордая тем, что теперь её товарищам зажжён вечный огонь. Больше ничего ей не нужно было.
Вечный огонь горел.
Если бы меня спросили, в каком городе я бы хотела родиться, я бы не задумываясь ответила: «В Ленинграде».
НАША КВАРТИРА
Мы живём на втором этаже. Входишь — тёмный коридорчик с сундуком у стены. В сундуке лежат старые салопы, пирует моль и пыли с три короба. Ключ у бабы Мани, и она никому не разрешает рыться в своем «приданом». В конце коридора вход на кухню и дверь в ванную. Кроме нас, в квартире три семьи.
