— Спрячь, — говорю я женщине. Не хочется, чтоб видел Сивко. Опять будет наставления читать. Держит он меня в строгости, приучает к воинскому порядку.

Женщина не понимает. Тогда я прячу продукты под тряпье, показываю на дверь и прикладываю палец к губам.

Сержант приносит котёл с водой, ждёт, когда остынет кипяток, потом осторожно поливает на ногу.

— Грязь не разводи. Не брызгай. Мать, тряпка есть пол подтереть? Ничего у них нет. Йодом помажь. Как ногу пеленаешь? Сколько учить? — сержант даёт мне по загривку. Головки детей сразу исчезают. Женщина опять сжимается.

Сержант крякает от смущения, краснеет…

— Из-за тебя, разгильдяй, людей напугал. Валяй отсюда, догоню. Поговорить надо с местным населением. Иди, иди! — выпроваживает меня из фанзы сержант. Чего остался? Догадался, что я отдал ИЗ или пол подтирает?

— Зорин! — появляется в дверях Сивко. В руках у него банка с консервами. — Стой! Отдал?

— Отдал…

— Правильно! Забирай и моё, мать. Помни русского солдата!

Обнявшись, мы идём к железнодорожному полотну, по которому движется бесконечной лентой армия.

Сержант не выдерживает, начинает учить уму-разуму:

— А ты думал, легко быть освободителем? Трудно! Нет на свете тяжелее обязанности. Освобождаешь, освобождаешь, а у самого на заднице дырка. Пришил заплату — и вперёд. Опять освобождать. Это тебе не святым быть.

Хорошо утром! Чувствуешь, что можешь обнять всю землю и прижать к груди, как самое дорогое, что вращается вокруг солнца.

И автомат на шею, чтоб легче было идти.

Назову тебя Юркой!

ПОЛИНЕ ГАВРИЛОВНЕ

И МАРИИ ГАВРИЛОВНЕ

КОЕ-ЧТО О РОДСТВЕННИКАХ И О САМОЙ СЕБЕ

Мать

Раньше я любила гулять под дождём, а сейчас боюсь. Вдруг дождь радиоактивный… Так говорит моя мать. Она у меня мещанка и паникёрша. Ходит в университет культуры при домохозяйстве и приносит оттуда слухи. Про то, что в Тихом океане планктон вырос величиной с дом. Особенно много у неё сведений про летающие тарелочки. Тарелочки — это излюбленная тема. У нас тарелочек целые стопки. Не летающих, обыкновенных, которые можно ударить об пол и разбить. Каждый месяц, 15-го числа, когда отец получает пенсию, она покупает какую-нибудь новую кастрюлю. С ручкой, с «ножкой» или с отвинчивающейся крышкой.

На кухне стоит немецкий белоснежный столик. Очень красивый. По полкам — эстонские банки с надписями «СОЛ», «МАННА» и т. д. Два раза в год мать проводит инвентаризацию своего хозяйства. Долго охает, что потерялась какая-то подставка или эмалированная мисочка: мы с отцом потихоньку выбрасываем на помойку её кастрюли.

Я не люблю мать. Она это знает и побаивается меня. Больше всего меня возмущает её стремление жить так, чтобы было «не хуже, чем у людей». Туманное понятие — «не хуже, чем у людей». Что это такое? Кто знает? Я не хочу знать!

Мало ли что может случиться. Например, вдруг я приду домой в час ночи…

— Заявилась наконец! Хочешь в гроб загнать, да? Что же ты делаешь, изверг?

Сидит она заплаканная и показывает на часы. Это понятно, и мне жалко мать. Я знаю, что она уже звонила в «Скорую помощь», милицию, знакомым, нервно листала телефонную книжку и подняла с постели администраторов всех кинотеатров города. Жалко людей, которым она не дала спать. Но дальше идут возмутительные вещи.

— Что скажут? Дочка приходит домой к утру! А? Ты подумала, что скажут люди? Позоришь… С кем шлялась? С каким подлецом целовалась в подъезде? Отвечай!

Да хоть раскалёнными щипцами пытай, не скажу, с кем ходила весь вечер по улицам. И целовалась-то я всего один раз. В компании. Играли в бутылочку. Дурацкая вообще-то игра. Противная. А так приятно поцеловаться. Тем более, когда знаешь, что бутылочку специально крутят, чтоб на тебе остановилась. Все смеются. Не страшно. А голова кружится. И почему-то ноги слабеют.

Отец

Вы бы знали, какой у меня отец! Он — необыкновенный! Его уважает весь дом. Когда он уезжал из части, приходили офицеры, солдаты… Плакали. Честное слово! Его все любят. Он в революцию воевал у Блюхера. Мальчишкой был… Блюхер — это которого наградили самым первым орденом Красного Знамени.

Потом отец был на Дальнем Востоке. Потом… Он не любит об этом рассказывать. Были неприятности. Там он и мать встретил. Она там поварихой работала. Я родилась. А потом отцу опять предложили командовать. Это когда война началась. Я этого не помню.

Помню, в Германии жили. У отца был адъютант. Розов. Как звали, забыла. У Розова был мотоцикл. Я вообще-то маленького роста, а тогда была совсем клоп. Сяду сзади на мотоцикл, ухвачусь за ремень, Розов как понесётся… Так быстро, что ветер свистит и дух захватывает. Люблю ездить на мотоцикле, и чтоб быстро-быстро!

С отцом у нас договор о взаимопомощи. «Варшавский договор» — чтоб не быть безоружными, когда мать с Татьянпетровнами и Мариваннами начинают обращать нас в свою веру: «Жить не хуже людей». Отец больной. Его столько били и стреляли, что никаким радиоактивным дождём не испугаешь.

Я с ним могу быть часами… Просто сидеть, и всё. И не скучно. Мы всё время разговариваем с ним. Без слов. Посмотрел в окно — и глаза лучистые… Значит, облака плывут, небо синее. Отец был кавалеристом, потом лётчиком. Он знает, что такое небо. Мне бы крылья! Как я птицам завидую! Наверное, летать — как одному по степи идти. Кругом такой простор… Были вы в степи весной, когда цветут маки? Мы жили в Монголии. Много где мы жили. И на севере. На севере у меня была лучшая подруга, Маша. Она была местная, с Таймыра. Мы с ней мечтали поехать в Индию, посмотреть на заклинателей змей. Маша никогда змей не видела. Откуда на Таймыре змеи!..

Дед

Деда у меня нет… Деда в революцию казнил генерал Шкуро, как члена Губчека города Воронежа. Он был балтийский моряк. Ему памятник стоял на месте казни в Землянске. В войну памятник взорвали немцы.

Бабушки

Бабушек у меня две — Паля и Маня. Паля — мать моего отца. Маня — её родная сестра. Живут они вместе в Ленинграде, в Мытнинском переулке, около зоопарка.

Я о бабушках могу рассказывать без конца.

Мои бабушки из «бывших»… В наследство им подарили по особняку. Я ходила на Васильевский остров, смотрела. Ничего! Мне бы сейчас комнатку в одном из них!

У Пали над кроватью висит портрет Ленина. Крупская подарила. Они были подругами, когда-то, ещё молодыми женщинами, дружили.

Паля училась в Смольном, где для благородных девиц было что-то наподобие интерната. В 1905 году 9 января Паля случайно попала на Дворцовую площадь. Её чуть не убили. Закрыл от пуль какой-то рабочий. Рабочий, конечно, погиб. Паля очнулась вся в чужой крови, когда трупы грузили на подводы. На ветках Александровского сада — убитые дети. Они залезли туда посмотреть, как царь-батюшка будет разговаривать с народом, а их убили. Паля пришла в Смольный, и её исключили за то, что у неё пальто было в крови.

От пережитого ужаса Паля хотела постричься в монашки. И хорошо, что не постриглась. А то бы у неё не было сыновей, у сыновей — детей, и меня бы не было.

Вышло так, что Паля пришла на митинг большевиков. Потом стала преподавать грамоту рабочим за Нарвской заставой, разносить листовки… Понятно. Каждый бы из нас так поступил. Потом она познакомилась с Крупской. В бабушкином особняке построили столовую для бедных, а бабушку послали в Мурманск проводить работу среди моряков. Она и проводила, а потом вышла замуж за моряка. Он был революционер, передовик… и всё такое.

Когда пришла революция, дед привёз «барыню» к себе в деревню. Паля картошки не умела сварить, не то что русскую печь топить. Раз сто она рассказывала мне, как затопила деревенскую печь. Копоти напустила, дом чуть не сожгла. Дети уже большие были, лет по двенадцати. Потом гражданская война. Деда казнил генерал Шкуро… И личная жизнь у бабушки не удалась.