Примечание. Обломов — еще в рукописи, лишь только я кончил его весь в 1857 году, на водах, в Мариенбаде, был привезен мною в Париж, где я застал Боткина и Тургенева — и прочитал им все написанное (кроме последних глав, прибавленных уже в Петербурге в 1858 году и тоже прочитанных Тургеневу, до напечатания в 1859 году в “Отечественных записках”, у Краевского. Очень может быть, что тогда же, вместе с переданным им Флоберу содержанием “Обрыва" (послужившим к сочинению “M-me Bovary”) он передал кому-нибудь и прочитанное ему тогда из “Обломова”. Об “Обломове”, когда он готовился, знали уже и в публике по отрывку “Сон Обломова”, напечатанному в “Иллюстрированном сборнике”, изданном в 1848 году при журнале “Современник”. А тетради мои читались и показывались мною всем в литературном кругу, всего более Тургеневу, так как я всегда был мнителен насчет себя, спрашивал мнения других, беспрестанно поверял, какое впечатление сделает то или другое место, нет ли каких-нибудь несообразностей и т.д. — словом, всегда сомневался в себе — и более всех доверял вкусу и критическому такту Тургенева, — следовательно, он, так сказать, следил за моими тетрадями. Зависти я в нем не подозревал тогда, и он имел полную возможность передавать и мои идеи, и отдельные места за границу, переделывая там, при своем таланте, конечно, на французские нравы. Зависть его и тонкий плутоватый ум, внушили ему обширный план интриги.

15

Примечание. Судя по тому упорству, с которым все противилось переводу “Обломова” на французский язык — я подозреваю теперь, что и этот роман издавна перенесен в чужую литературу, но где и в каком виде, у кого — до сих пор не знаю. Вероятно, Тургенев приберегает это pour la bonne bouche — чтобы вдруг потом объявить, что все мои сочинения взяты из чужих литератур! Вот что сделал этот гений зависти и лжи!

comments

Комментарии

1

ПРИМЕЧАНИЯ

К стр. 157. Необыкновенная история. Истинные события. (Зачеркнуто: Истинное происшествие.) Декабрь 1875 и январь 1876 года. Сборник Российской Публичной Библиотеки. Том 2. Материалы и Исследования. Выпуск 1. Петроград. Издательство “Брокгауз — Ефрон”, 1924 г.

Благодаря исключительной любезности со стороны Б.М. Энгельгардта мы получили возможность воспользоваться несколькими, до сих пор не опубликованными, выдержками из дневника А.В. Никитенки, находящимися в собран. Пушкинского Дома. Приводим одну из них, ближайшим образом относящуюся к тем событиям, о которых идет речь в “Необыкновенной истории”.

(1860 год. Вторник, 29 марта).

Лет пять или шесть тому назад Гончаров прочитал Тургеневу план своего романа (“Художник”). Когда последний напечатал свое “Дворянское гнездо”, то Гончаров заметил в некоторых местах сходство с тем, что было у него в программе его романа; в нем родилось подозрение, что Тургенев заимствовал у него эти места, о чем он и объявил автору “Дворянского гнезда”. На это Тургенев отвечал ему письмом, что он, конечно, не думал заимствовать у него что-нибудь умышленно; но как некоторые подробности сделали на него глубокое впечатление, то немудрено, что они могли у него повториться бессознательно в его повести. Это добродушное признание сделалось поводом большой истории. В подозрительном, жестком, себялюбивом и вместе лукавом характере Гончарова закрепилась мысль, что Тургенев с намерением заимствовал у него чуть не все или, по крайней мере, главное, что он обокрал его. Об этом он с горечью говорил некоторым литераторам, также мне. Я старался ему доказать, что если Тургенев и заимствовал у него что-нибудь, то его это не должно столько огорчать – таланты их так различны, что никому в голову не придет называть одного из них подражателем другого, и когда роман Гончарова выйдет в свет, то, конечно, его не упрекнут в этом. В нынешнем году вышла повесть Тургенева “Накануне”. Взглянув на нее предубежденными уже очами, Гончаров нашел и в ней сходство со своей программой и решительно взбесился. Он написал Тургеневу ироническое странное письмо, которое этот оставил без внимания. Встретясь на днях с Дудышкиным и узнав от него, что он идет обедать к Тургеневу, он грубо и злобно сказал ему: “Скажите Тургеневу, что он обеды задает на мои деньги”. (Тургенев получил за свою повесть от “Русского вестника” 4000 р.). Дудышкин, видя человека, решительно потерявшего голову, должен был бы поступить осторожнее; но он буквально передал слова Гончарова Тургеневу. Разумеется, это должно было в последнем переполнить меру терпения. Тургенев написал Гончарову весьма серьезное письмо, назвал его слова клеветой и требовал объяснения в присутствии избранных обоими доверенных лиц; в противном случае угрожал ему дуэлью. Впрочем, это не была какая-нибудь фатская угроза, а последнее слово умного, мягкого, но жестоко оскорбленного человека. По соглашению обоюдному избраны были посредниками и свидетелями при предстоящем объяснении: Анненков, Дружинин, Дудышкин и я. Сегодня, в час пополудни, и происходило это знаменитое объяснение. Тургенев был, видимо, взволнован, однако весьма ясно, просто и без малейших порывов гнева, хотя не без прискорбия, изложил весь ход дела, на что Гончаров отвечал как-то смутно и неудовлетворительно. Приводимые им места сходства в повести “Накануне” и в своей программе мало убеждали в его пользу, так что победа явно склонилась на сторону Тургенева, и оказалось, что Гончаров был увлечен, как он сам выразился, своим мнительным характером и преувеличил вещи. Затем Тургенев объявил, что всякие дружественные отношения между им и г-ном Гончаровым отныне прекращены, и удалился. Самое важное, чего мы боялись, это были слова Гончарова, переданные Дудышкиным; но как Гончаров признал их сам за нелепые и сказанные без намерения и не в том смысле, какой можно в них видеть, ради одной шутки, впрочем, по его собственному признанию, неделикатной и грубой, а Дудышкин выразил, что он не был уполномочен сказавшим их передать Тургеневу, то мы торжественно провозгласили слова эти как бы несуществовавшими, чем самый важный casus belli был отстранен. Вообще надобно признаться, что мой друг Иван Александрович в этой истории играл роль не очень завидную; он показал себя каким-то раздражительным, крайне необстоятельным и грубым человеком, тогда как Тургенев вообще, особенно во время этого объяснения, без сомнения для него тягостного, вел себя с большим достоинством, тактом, изяществом и какой-то особенной грацией, свойственной людям порядочным высокообразованного общества.

-----

Рукопись издаваемой статьи И.А. Гончарова приобретена Российской Публичной Библиотекой в 1920 году. На 53 перенумерованных самим автором листах обыкновенной писчей бумаги, с многочисленными вставками на полях и поправками, рукопись писана в два приема: 50 первых листов (точнее, 49 ½, так как 43-й лист неполный) относятся к декабрю 1875 и январю 1876 годов, а три последних — к июлю 1878 г.

На 1 л. надпись: “Из этой рукописи, после моей смерти, может быть извлечено, что окажется необходимым, для оглашения, только в том крайнем случае, который указан в Примечании (помещенном в конце рукописи на 50-м листе), то есть если бы в печати возникло то мнение, те слухи и та ложь, которые я здесь опровергаю! В противном случае — прошу эти листы, по воле умирающего, предать огню (зачеркнуто: январь 1876 года, И. Гончаров) или же хранить в Имп. Пуб. Библиотеке, как материал для будущего историка Русской литературы, июль 1878 года, И. Гончаров”.

Листы рукописи были вложены в конверт большого формата, запечатанный сургучной печатью Гончарова и надписанный его рукой: “Вверяю заключа(ю)щиеся в сем пакете простые, лично меня касающиеся бумаги, Софье Александровне Никитенко, для распоряжения с ее стороны таким образом, как я ее просил. Иван Гончаров, 19 мая 1883 года”.