И это, как я вижу, он подводит мастерски. На литературном конгрессе, где он принял такое живое участие, без сомнения, он, имея огромное влияние между литераторами (которым указал новый путь натуральной школы), поддержал — и может быть — и создал сам какой-то небывалый пункт литературной собственности: именно adaptation — и теперь приехал сюда, как я слышал, хлопотать у правительства о включении этого пункта в конвенцию. Тогда мне уже наученные им писатели и укажут — им же подаренные им извлечения из меня, как заимствования из них! Вот на такие штуки он — действительно — гений! И вероятно, одолеет: что же мне делать! Покориться и молчать! У него куча так называемых друзей, у меня нет: я жил одиноко — и, вероятно{147}, так и умру!
Между тем Тургенев рассчитывал, что именно этим романом — “Новью” он всего более докажет, что вот он и без “Обрыва” написал большой роман, а я все не пишу, следовательно… и т.д.
На беду его — появление этого романа как раз совпало с производившимся в Сенате следствием по политическим проступкам. Нахватали человек около ста каких-то пропагандистов социальных идей, запрещенных книг и т.п. Печатный протокол этого дела был{148} — ни дать, ни взять — верною копией с “Нови” или скорее “Новь” была копией с него.
Затем Тургенев объявил, что он не хочет более писать: худо-де принимает публика!
Теперь он участвует в литературном конгрессе, состоявшемся во время нынешней Парижской выставки. Рассылал приглашения Edmond About (и я получил). Общий председатель конгресса Виктор Гюго, а председателем иностранных делегатов выбрали Тургенева.
Я не видал еще текста выработанной конгрессом программы, но читал в фельетоне “Голоса” (12 июля нынешнего года) письмо из Парижа от корреспондента о возмутительном нахальстве, с которым, между прочим, комиссия конгресса, решая вопросы об авторском праве, налагает запрещение, не только на переводы авторов на другие языки, но и на всякие переделки, подделки, adaptation, т.е. присвоение идеи, сюжета!!!
Это безумие! Авторы всех литератур беспрестанно сходятся в идеях: как же тут разобрать и разграничить? Стало быть, если Мольер писал “Лицемера”, “Скупого” и проч., то никто не смей трогать этого сюжета! Из этого возникнут бесконечные споры!
Нет сомнения, что тут исподтишка много усердствовал Тургенев, чтобы не допустить, таким образом, переводов тех русских сочинений на французский язык (в том числе и моих), которые он успел давно передать во французскую литературу! Молодец! Разумеется, кому в голову придет, что француз, какой-нибудь Флобер, через ползучую хитрую интригу завистника, залезшего заблаговременно вперед в чужую литературу, мог передать туда из своей, русской — добро соперника!
И кто же? Тургенев! Такой благодушный, честный! О, верен был расчет этой лисы! Но Бог не выдаст, свинья не съест!
Может быть, у него тут были и другие какие-нибудь цели кто его знает! Во всяком случае — цели не хорошие, и он жертвовал тут интересами русской литературы — для французской! Все это очень печально и даже до гадости глупо!{149} Пока кончу на этом.
И.Г.
Июль, 1878
notes
Примечания
1
См. предыдущую статью.
2
Далее зачеркнуто: “А он все писал свои записки и миниатюрные, но прелестные повести и…”.
3
Далее зачеркнуто: “Кажется, в 1859, а может быть и в 18…”.
4
Причиной того, что он не творит чего-нибудь крупнее, больше (и зачем? Разве в сумме все эти собранные мелочи не составили бы одного крупного целого, если б он продолжал идти своим путем!) — он приводил болезнь почек (боль в мочевом пузыре), которую будто бы он нажил в парижском климате. После он ссылался на подагру.
5
Зачеркнуто: Елена (кажется, Елена).
6
Далее зачеркнуто: но он ловко употребил в свою ложь и эти два слова (“голубая ночь”), подавшие ему повод подвести под них и другие удачные выражения в “Обрыв”, и мои вечные сомнения и жалобы на свое бессилие — чтобы на всем этом песке нагромоздить свой фантастический замок лжи!
7
Зачеркнуто: между прочим у Стасюлевича.
8
Далее зачеркнуто: И для чего? И так видно, при поверхностном прочтении этих моих книг, что сходство есть, стало быть, кто-нибудь да виноват. Но кто?
9
Далее зачеркнуто: Особенно близко снята почти копия, с легкими переменами (во 2-й части Education Sentimentale, гл. V, с 9 до 15 стр. изд. 1870) в разговоре Фредерика с Луизой Рок — с разговора в саду Райского с Марфинькой, в III гл. 2-й части “Обрыва”. Тут почти и перемен нет: описание (сада и) огорода и запущенного…
10
Анненков, прозрев, немного, кажется, удалился от него из приличия — и тоже удалился за границу, в Висбаден. Но этот ушел более от дороговизны здесь.
11
Зачеркнуто: …материализмом (не говоря уже о народившейся тогда идее о коммунизме).
12
Зачеркнуто. И они действуют только на тех, кто и без романов этих — и религиозны, и чтут власть, семейные узы, — и притом читаются от скуки наравне с французскими романами! Странная претензия учить романом! Искусство учит только образом: чем живее образ, тем и сильнее действует! Гоголь поэтому и силен, что сильны его образы, и Грибоедов тоже. Следовательно, вся тайна в силе таланта, т.е. в силе изображения! А тут думают: “у тебя-де искусное перо, пиши — и подействует!”
13
Зачеркнуто. Это должно быть так, потому что, поехавши на воды с 1-ю частью “Обломова” в 1857 году, я там окончил почти все 3 остальные части, за исключением последних глав, оконченных уже в Петербурге. В Париже, куда я поехал прямо из Мариенбада, я застал Боткина, Тургенева и Фета. Последний в день моего приезда женился на сестре Боткина. Я прочитал Тургеневу и Боткину все, написанное на водах, не доверяя себе, не зная, хорошо ли это, нет ли, следил, какое впечатление сделает это на них. Фет приходил послушать, ненадолго: ему было не до того. Это было в первые дни его женитьбы. Конечно, я не подозревал чувства зависти в Тургеневе, а после оказалось, что он уже сам трудился над заимствованным у меня сюжетом (как выше сказано) из жизни Райского, именно “Дворянским гнездом” (глава о предках Райского, которую я по этой причине, т.е. по причине его заимствования, исключил из романа “Обрыв”), и, кроме того, эпизод о Козлове и его жене из “Обрыва” передан им и в это время, конечно, уже обрабатывался Флобером в его M-me Bovary. “Обрыв” мой весь и подробно он уже знал с 1855 года, а теперь в 1857 году прочитал и три части “Обломова”: очень может быть, что он и идею, и сцены тут же сообщил каким-нибудь литераторам французским, но я еще не напал на след, кому именно и где. А заключаю я это из намеков кое-где в статье “Вестника Европы” (по поводу литературного конгресса, корреспонденция из Парижа Полонского за август, и еще есть намеки в статье Elie Barthe, Воспоминания писателя) о скрытых переводах, о заимствованиях из старых романов, не говоря, конечно, обо мне, но это адресуется, конечно, на мой счет. Должно быть, он выклевал из меня все что получше, и пока я обрабатывал свои сочинения, там успели напечатать, следовательно, опередили меня! Двадцать лет упражняется он в этом — и для этого оставил Россию, свою литературу и передался чужим! Зависть колоссальная, самолюбие гадкое, ум лисий, хитрый!
14
