— Хочу! ах, хочу! — воскликнул я. — К людям возвратиться не желаю! Здесь чувствую я себя проникнутым такою возвышенною, неизъяснимою радостью, которой на земле мы не знаем; какою-то сладкою, огненною жизнью!.. Я здесь останусь с тобою. Не высылай меня отсюда, добрая Зенеида!
— Нет, мой друг! Ты еще должен возвратиться к людям! — грустно сказала она. — Но я большею частью подле тебя, хотя ты меня не видишь. Ночью я часто сижу у твоих ног; днем сижу против тебя. Я тебе не показываюсь, чтоб не пугать твоего воображения.
Долго беседовал я с нею в ее прелестном домике; к сожалению, не могу упомнить всего, что мы там говорили; какое-то роскошное смятение, волновавшее мою душу, мгновенно поглощало впечатления, которые, не останавливаясь, только мелькали в ней одни за другими с неимоверною быстротой. Помню, однако ж, что она показала мне на своем пальце мое кольцо и, сняв его, сама надела мне на палец, в память моего посещения. Помню еще — о, это не только помню, но чувствую! — помню, что, привстав с гроба, она тихонько приблизилась ко мне и вдруг напечатлела на моих устах холодный, как намерзлое железо, поцелуй, который разошелся по моим жилам жестоким морозом и оледенил кровь: она сказала, что я ощущу его на устах всякий раз, как стану думать о ней с любовью. Я его ощущаю!
Уже сбиралась она вывести меня из своего волшебного жилища, как вдруг остановилась и сказала:
— Постой, Н***! Я покажу тебе что-то.
Она придвинулась ко мне легко и быстро, как ветер, взяла меня под руку, привела к розовому гробу и тихонько подняла крышку. Я увидел внутри его обнаженный скелет, с торчащими из праха зубами, с белым костяным челом, безобразно засоренным присохшими клочками волос, с глубокими ямами, налитыми мраком, вместо глаз и щек…
— Это твоя Зенеида! — сказала она.
Я затрепетал от ужаса. И в то же мгновение все исчезло; при мне уже не было милой, молодой, румяной Зенеиды. Повсюду темно и страшно!.. Пространство вокруг меня сжимается. Я сперт со всех боков землею. Что-то сильно душит меня в горле: я хочу кричать, но голос не раздается в моей груди. Я без чувств!..
Спустя несколько часов я лежал на постели, в своей комнате. Все это странное, непостижимое происшествие стояло у меня перед глазами: я громко призывал имя Зенеиды!.. Без всякого сомнения, то была она! — то был ее дух — мой ангел-хранитель!.. Я расспрашивал, каким образом я у себя, кто вынул меня из земли, кто принес сюда; мне отвечали, что солдаты нашли меня почти мертвым на тропинке, по которой я гулял, и принесли к казармам, где кучер узнал меня и осторожно привез домой. Мой доктор был в отчаянии и, третично спасши меня от смерти, объявил, что я неминуемо убью себя своим несчастным воображением.
Все это была бы шутка, игра расстроенной фантазии, дело непонятное, которое весьма удобно понимается, если б после этого на моем пальце не нашлось в самом деле кольцо моей сестры, с ее именем — то самое кольцо, а не иное, — кольцо, так же хорошо мне знакомое, как мой собственный палец: я носил его шесть лет сряду!.. Оправившись от болезни, я делал все возможные разыскания, подозревал всех и каждого — даже моего доктора; расспрашивал у Лизы, хотел непременно добиться до «достаточной причины», чтоб отдать себе отчет естественными средствами в обратном появлении на моем пальце кольца, несомненно зарытого за семь лет в могилу, — и до сих пор теряюсь в тщетных догадках!
* * *
Слава Богу, конец истории! Какое длинное вступление!.. Какие странные мысли!.. Что ж это он написал, мой приятель Н***?.. Ведь это род клинического журнала о невралгическом пациенте! Морочит ли он меня или описывает истинное с ним событие?.. Я знаю, что он с давнего времени страждет невралгией, и страждет от какой-то несчастной любви. Что-то подобное, в самом деле, с ним случилось: мне рассказывал его доктор…
— Петр!
— Слушаю-с.
— Если в мое отсутствие заедет сюда этот бледный господин в очках, отдай ему обратно эту статью.
— Слушаю. А когда он спросит, не сказали ли вы чего-нибудь?
— Скажи ему, что он мечтатель, что все это нервы. Мечтатель. Нервы. Будешь ли помнить эти слова?
— Как не помнить!
— Повтори же их.
— Я скажу ему: барон приказал вам, сударь, доложить, что вы писатель-с: не ври, сударь! — скажу ему. Врать нехорошо!..
— Поди прочь, дурак! Лучше не говори ему ни слова: я сам с ним увижусь…
— Виноват, сударь, ваше высокородие! Забыл вам доложить, что он сюда больше не заедет. Он приезжал проститься с вами, а поутру нашли его в Неве, против нашего дома. Вы еще спали.
— Как! Он утонул!.. Сказать правду, после этой статьи ему ничего более не оставалось и делать. Бедный Н***!.. Снеси же ее к издателю зеленого журнала с загнутым углом в виде пароля, и скажи, что она от меня. В самом деле: пусть ее читают!.. Я же имел терпение прочитать ее всю.
Александр Амфитеатров
«Казнь»
Вечером семнадцатого сентября 1879 года судебный следователь города У., Валериан Антонович Лаврухин, был в гостях у своего ближайшего соседа доктора Арсеньева, справлявшего именины своей племянницы Веры Михайловны. Молодая жена Лаврухина, Евгения Николаевна, чувствуя себя не совсем хорошо, оставалась дома. В десять часов она приняла бромистого калия и легла в постель, наказав горничной наведаться в спальню часам к двенадцати и, в случае, если б Евгения Николаевна уже заснула — потушить лампу. До назначенного срока горничная сидела в людской, играя в карты с кухаркой и дворником; кроме их троих, барыни, да спавшего на кухонной печи вестового, в доме никого не было. В полночь горничная отправилась взглянуть на больную. К своему ужасу, она увидела окно спальни раскрытым настежь, а пол испещренным чьими-то темными следами. Бросилась к барыне — и нашла ее всю в крови и уже холодною. Конечно, поднялся шум, явилась полиция.
Следствие по этому делу дало такие результаты: Лаврухина была зарезана тремя безусловно смертельными ударами колющего орудия в горло, живот и левый пах. Ссадин, царапин и боевых знаков на теле не оказалось, а спокойное выражение лица умершей и положение трупа давали основание думать, что убийца подкрался к своей жертве во время сна и поразил ее внезапно. Из ушей покойной были вынуты серьги, с пальцев сняты кольца, с ночного столика пропал драгоценный складень — благословение матери.
Спальня помещалась во втором этаже и выходила единственным широким венецианским окном в сад; от окна спускалась вниз железная пожарная лестница. И ее ступени и подоконник были в нескольких местах запачканы кровью. У окна не было задвижки; только утром в день убийства в него вставили новое стекло вместо разбитого накануне самим барином. От лестницы следы, такие же, как в комнате убийства, вели к забору, отделявшему лаврухинский сад от обширного пустыря, круто спускавшегося к реке Тве. Здесь следы исчезали.
В убийстве был заподозрен стекольщик Вавила Тимофеев — горький пьяница, истый бич города, полный бездомовник. Против него говорили весьма веские улики. В одной из клумб лаврухинского цветника нашлась отлично отточенная окровавленная стамеска; своими размерами она пришлась как раз по ранам Евгении Николаевны. Стамеска принадлежала Вавиле. Утром пред убийством Вавила вставлял стекло в окно спальни и сильно побранился с Лаврухиной из-за платы. Вечером его видели, мертвецки пьяного, бродящим по пустырю, вдоль садового забора. Наконец, в дополнение всего, Вавила в ночь на семнадцатое сентября скрылся из У. Неделю спустя его арестовали в соседнем уезде, по доносу трактирщика, которому он предложил в залог похищенные вещи. Сапоги Вавилы аккуратно подошли к следам убийцы.
Несмотря на столь очевидную виновность, преступник упорно запирался и рассказывал в свое оправдание совсем фантастическую сказку: будто он, действительно, был семнадцатого сильно выпивши, и не помнит, где заснул. На другой день очнулся на берегу по ту сторону Твы, рядом с собой нашел свои сапоги, а у себя за пазухой драгоценные вещи, очень испугался, что его за такую находку засудят, и бросился в бега. Кто подложил ему вещи, и как он попал на другой берег Твы, — ему неизвестно. Понятно, что суд не удовлетворился нелепым лганьем преступника, и Вавила пошел на каторгу.
