Но мне всегда хотелось увидеть гробницу моей Зенеиды, и я не имел смелости отправиться на Смоленское кладбище. Я боялся, что не вынесу вида ее могилы; притом какая-то невидимая сила всегда внезапно и непреоборимо останавливала меня в самом намерении. Холодный пот выступал на челе при одной мысли о путешествии на кладбище. Я сказал о том однажды моему доктору, и он не советовал мне делать опыта, утверждая, что когда, при таком, как у меня, состоянии нервных соков, самое предчувствие противно исполнению этого долга памяти о друге, то не следует пренебрегать голосом природы. Это может быть одно из тех ясновидений, в которые я и он не верим, — одна из тех непонятных вещей, которые очень хорошо понимаются, — словом, одна из тех глупостей, которые иногда бывают умнее сорока умных вещей.

— С вами может случиться несчастие, — сказал доктор. — Ваши соки недаром боятся Смоленского кладбища.

— Пустое, любезный эскулап! Мои соки не любят Смоленского потому, что знают, что когда-нибудь придется им иссякнуть в его песке.

— Но вы можете подвергнуться возврату прежней сильной невралгии, а я не люблю, когда мои годичные пациенты хворают.

— Я обещаю вам быть здоровым круглый год.

Я велел заложить коляску и поехал на Смоленское. У самых ворот мне сделалось так дурно, что я принужден был скорее воротиться домой и опять слег в постель.

С тех пор я не пытался более проникнуть в ограду кладбища, но завел для себя особый род прогулки: в хорошую погоду ездил на Васильевский остров, оставлял коляску в седьмой или восьмой линии на Малом проспекте, оттуда ходил пешком до ворот кладбища, от которых поворачивал назад, отправлялся к экипажу и уезжал домой или в город. Так провел я пять лет.

Эти таинственные прогулки, всегда в одно время, всегда в одно место и с одинаковыми обстоятельствами, довольно похожими на меры предосторожности, крайне удивляли моих людей и подстрекали их любопытство. Мой камердинер всегда горько улыбался, когда я приказывал кучеру ехать к Исаакиевскому мосту, потому что, как говорит пословица: «У всякого смертного человека есть своя немочка на Васильевском острову!» Мне надоели его горькие улыбки.

Я счел нужным оправдать свое поведение перед коварными слугами и решился вперед оставлять экипаж в таком месте, откуда бы мой кучер мог видеть всю невинность моих путешествий.

В мае 18** года, по обыкновению, поехал я на остров, в исходе третьего часа пополудни. День был прелестный. Я приказал везти себя другим путем, по Большому проспекту, и остановиться у Финляндских казарм. Оттуда пошел я тихо, задумчиво, печально, по направлению к кладбищу. Только одна тропинка была суха в этом месте, и на ней приходилось довольно часто миноваться с мужиками и гуляющими островитянками — что не весьма мне нравилось. Однако я пошел далее, чтоб подать моему кучеру пример хорошей нравственности. Пройдя тысячу шагов, увидел я впереди даму в черной шляпке и клоке особенного цвета, несколько мне знакомом. Она была одна, без лакея, и шла очень тихо мне навстречу. Я начал высматривать поблизости себя сухое место, куда бы мог посторониться для нее с тропинки. Мы скоро поравнялись. Чтоб пропустить ее, я остановился и не смотрел ей в лицо, из учтивости. Она тоже остановилась.

— Вы уже на меня не смотрите! — сказала она голосом, который разорвал мне сердце.

Я приподнял глаза.

— Зенеида!..

Я оледенел. То была она!.. Она! — та же, как семь лет тому назад, молодая, свежая, розовая, с теми же голубыми глазами — чистыми и голубыми, как пучины Средиземного моря, — с тою же пленительною улыбкой! Я видел ее наяву, среди белого дня — видел и не мог не сомневаться. Но испуг потушил во мне голос; уста мои были заклеймены холодным и тяжелым свинцом; я стоял неподвижно, подобно надгробному памятнику. Она смотрела мне в глаза и улыбалась, как солнце.

— Что ж вы меня боитесь? — сказала она.

Я долго еще стоял в безмолвии, которое еще более усиливало ее веселость. Наконец произнес робким голосом:

— Мне сказали, что вы умерли.

— Кто вам сказывал это?

— Лиза, и все прочие!

— Я умерла для всех, но для вас я жива.

Говоря это, она опять улыбалась так прелестно, так нежно на меня глядела, что я не знал, что думать.

— Да, мой друг! — сказала она с умильною грустью, переменяя и голос, и выражение лица. — Шутки в сторону, тебе сказали правду: я умерла!.. Не веришь? На, дай мне руку!

Я снял перчатку, обливаясь холодным потом по всему телу, и подал ей руку, которую она легонько пожала: это пожатие оставило на моих пальцах ощущение долгого трения куском льда по коже.

— Видишь, что я умерла! — присовокупила она, опять мило улыбаясь. — Не бойся меня, мой друг, мой добрый друг!.. Разве я не твоя жена?

— Да, Зенеида! — воскликнул я, вдруг воспламеняясь всею силою моей любви. — Ты моя жена!.. Нет, я тебя не боюсь! Я только изумился!

— Мой добрый Н***! — прервала она, нежно прислонясь ко мне и взяв меня под руку. — Я знаю, что ты меня любишь и твоя любовь мне жизнь по смерти. Я движусь твоею любовью: когда ты перестанешь любить меня, я не поднимусь более из гроба; я тотчас рассыплюсь в серый прах… Зачем прежде не хаживал ты гулять по этой дорожке?.. Я бы давно вышла тебе навстречу. Там мне ходить неловко: там много народу… и беспрестанно проезжают покойники… Хочешь ли проводить меня в мой домик?

— Да, мой ангел, хочу!

Она пустила мою руку и поворотила к кладбищу: я пошел за нею. Сердце страшно трепетало в моей груди. С лишком полчаса шли мы тою же тропинкой, и я, среди счастья, восторга, среди упоения, которое никакое перо описать не в силах — которое легко постигнут только души, сильно любящие, — я всячески старался объяснить себе здоровым рассудком случившееся со мною приключение. Я долго думал — на разные способы и системы — и принужден был сознаться, что это уж одна из тех непонятных вещей, которые даже и не понимаются!.. В возможности ее не мог я сомневаться — это было днем и в виду людей! — но она разрушала все основания вероятности и правдоподобия, что, с другой стороны, иногда подвигает дело ближе к истине. «Воображение человека, — говорит один московский философ, — еще не представляло себе невозможного: чего не было или нет, то сбудется». После этого я перестал и думать.

Войдя на кладбище, она опять подала мне руку. Мы миновали множество надгробных памятников, не глядя даже на них: у нас было столько что сказать друг другу!..

— Тебя тут не было, когда меня привезли сюда! — говорила добрая Зенеида. — Ты был болен, и я очень боялась, чтоб ты не умер… Я очень сожалела, что тебя не было на моем бале. То был мой бал, мой свадебный бал! Как мне было легко на сердце и отрадно!.. Страдания мои кончились — ужасные страдания! — ты их знаешь!.. Для меня начиналась новая жизнь: я чувствовала, что теперь я твоя, что уже никто не имеет надо мною права, кроме твоей любви, которой обязана я всем.

Мы пришли к одному небольшому, но чрезвычайно красивому памятнику и остановились. Она указала пальцем на надпись.

— Вот злополучное имя, под которым столько я страдала! Этот человек делал все, что мог, чтоб погубить меня. Я стояла на краю пропасти: ты спас меня!.. Я молю Всевышнего за тебя денно и нощно: не бойся, мой друг; люди не могут ничего тебе сделать; я сторожу тебя. Знаешь ли? — я твой ангел-хранитель.

Я смотрел ей в глаза и плакал… Мы обошли кругом памятник. Она взяла меня за руку, топнула ножкою, и мы вдруг опустились под землю. Я очутился с нею в небольшой квадратной комнате, озаренной прекрасным светом, хотя в ней не было ни окна, ни видимого отверстия. Комнатка снизу доверху была убрана цветами, разливавшими в воздухе упоительное благоухание. В углу, на маленьком пьедестале, стояло распятие; сбоку — закрытый розовый гроб, обитый богатыми серебряными галунами. Я узнал его: я видел этот гроб в горячке…

— Вот моя кровать! — сказала она. — Присядь на ней со мною; у меня нет другой мебели. Теперь ты видишь мой домик! Он не так великолепен, как твои комнаты, но здесь весело жить. Останься здесь, друг мой, со мною!.. Хочешь ли здесь остаться?