А потом… потом мелькает паника.

Он не хочет меня.

Ему не понравилось.

Я всё испортила.

Нет. Нет, нет, нет! Я его психиатр. То, что произошло, было чудовищной ошибкой. Вполне естественно, что он отменил приём. Чёрт, он мог бы подать на меня жалобу.

Ещё пару лет назад, услышав о психиатре, который не просто переспал с пациентом, но и… преследовал его… Боже мой. Я ведь преследовала его.

Господи. Закрываю лицо руками, опираясь локтями о рабочий стол. Но даже это движение… оно напоминает мне о нём. О себе. Как я была наклонена. Как он держал меня, прижимая к этому самому столу, пока он…

Мне нужно сжечь ту юбку. И те трусики. Я никогда не смогу их надеть, не вспоминая его. Нас. Того, что случилось. Жар приливает к лицу. Хватаю стопку бумаг, которые оставила Софа, и начинаю обмахиваться ими, как веером.

Может, он избегает меня? Или действительно занят? Но как бы там ни было, это к лучшему. Лучше, что мы не увидимся. Лучше, что этого… этого больше никогда не повторится.

Когда приёмы заканчиваются чуть позже пяти, сажусь в метро и еду на свой собственный приём. К терапевту. Когда я записывалась, это была обычная рутина — встречаться с доктором Авериным каждые несколько недель. Отчитываться. Убеждать себя и его, что я всё ещё способна заниматься практикой.

Но сегодня… сегодня я рада, как никогда, что этот приём назначен. Рада, что записалась за несколько недель. Рада, что есть хоть кто-то, с кем можно поговорить. Потому что говорить… говорить мне было жизненно необходимо. И поскольку в моей жизни, кажется, не осталось никого, я была готова с радостью заплатить доктору Аверину за то, чтобы он меня выслушал.

— Доктор Макарова, здравствуй, — он приветствует меня жестом, не отрывая взгляда от блокнота на коленях. Хмурится. — Садись, пожалуйста.

Опускаюсь в кресло, складывая руки на коленях. Он ещё занят — видимо, дописывает заметки по предыдущему пациенту или готовится к нашей встрече. Осматриваю кабинет. Глаза скользят по знакомой обстановке. И мысль… мысль, от которой мне становится дурно, приходит сама собой. Непрошеная. А он когда-нибудь… спал с пациенткой? Прямо здесь? В этом кабинете?

Конечно, нет. Он ведь… он хороший терапевт. В отличие от меня.

— Итак, как ты сегодня? — Доктор Аверин смотрит на меня с привычной тёплой, доброй улыбкой. Как всегда. Наверное, он тренировал её перед зеркалом. День за днём, год за годом. А я… я так же улыбаюсь своим пациентам? Делаю так, чтобы им было спокойно и комфортно просто от моего взгляда?

— Я… напряжена. Очень напряжена, — выдавливаю улыбку, которая, уверена, идеально демонстрирует моё истинное состояние.

— Что происходит?

— Ну… — Облизываю пересохшие губы, опускаю взгляд на свои дрожащие руки. — Я… я говорила, что начала встречаться с мужчиной?

— Да. Помню. — Кивок, ободряюще.

Запинаюсь, лихорадочно соображая, как ему это сказать. И стоит ли вообще говорить. Я имею в виду… я же не могу рассказать ему о Глебе. Прямо. Но мне нужно сказать. Кому угодно. Хоть кому-то.

— У меня был секс, — говорю я. Не совсем правда. Но и не ложь. Знаю, он подумает, что речь о Марке. О мужчине, с которым я вроде бы встречаюсь. И… и это меня устраивает. Облегчение волной накатывает на меня от осознания, что вот как я могу об этом говорить.

— И как это было? Что ты почувствовала?

Стол. Руки Глеба на моём теле. Острая, безумная смесь удовольствия и… и боли.

— Это было… хорошо. По крайней мере, мне так кажется. Или казалось.

— Прекрасно, — слово срывается с губ доктора Аверина.

И я вдруг понимаю, что он прав. Переспать с Глебом… быть трахнутой Глебом — потому что только это слово подходит к тому, что произошло — это было запутанно, неожиданно, дико неправильно, но при этом… при этом это было чертовски прекрасно.

— Так что же тебя так напрягает? — спрашивает он.

— Ну… — Чувствую, как зубы впиваются в нижнюю губу. Медленно выдыхаю. — Он… он меня игнорирует.

Не совсем правда. Но и не ложь. Конечно, мы обычно не созваниваемся, не переписываемся и… вообще никак не общаемся. Кроме приёмов. Или… или моего преследования. Которое я, кажется, прекратила.

Господи, я даже сама начинаю называть это преследованием.

— Понимаю. И как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. Словно я сделала что-то не так. Словно… словно со мной что-то не так. Словно меня… использовали. — Признание слетает с губ, и мне становится чуть легче. От этого осознания. — И я… я зла. Дико зла.

— Ты пыталась с ним связаться?

Качаю головой.

— Нет.

— То есть он не выходил на связь?

— Нет. Никак. — Мои руки дрожат. Тревога пульсирует по всему телу.

— А ты… ты сама пыталась с ним связаться?

Замираю. Нет. Не пыталась.

— А возможно ли, что он чувствует, что это ты… ты его «игнорируешь»?

Слова доктора Аверина повисают в воздухе. Справедливый вопрос. Очень справедливый. Если бы речь шла о Марке, я бы, конечно, связалась. Написала, позвонила или даже заехала… Но это не Марк. Это Глеб.

А с Глебом… там нет никаких правил. Мы не встречаемся. У нас не просто «секс без обязательств».

Мы… Я судорожно ищу подходящее слово или фразу, но ничего не нахожу. Это… это как игра. Игра без правил. Без границ. Это одновременно захватывающе и… и ужасающе. Вызывающе панику. Кто сделает следующий шаг? И каким он будет?

— Как ты думаешь, что произойдет, если ты сама свяжешься с ним?

— Я… я не знаю. Я слышала… слышала, что он уехал. Срочно.

— Похоже, он очень занятой человек, — доктор Аверин перекидывает ногу на ногу и внимательно смотрит на меня.

Его слова проникают внутрь. Он прав. Он хороший терапевт. Он предлагает мне посмотреть на ситуацию с точки зрения Глеба. И он прав. Обычно я бы полностью с ним согласилась.

Но это Глеб. А с Глебом… обычные правила не действуют.

Глава 30

Сейчас

Большинство психиатров никогда не признаются в этом, но есть пациенты, которых мы откровенно боимся или, по крайней мере, тяготимся ими. Госпожа Ренская, которая хочет говорить только о жизни своей дочери и о том, как её угнетает, что Глаша уделяет ей недостаточно времени. Господин Альтман, который, к счастью для меня, больше не мой пациент. Его направили на принудительную терапию по решению суда после того, как он избил жену, и он постоянно жаловался, что это она вынудила его так поступить своими бесконечными придирками по поводу работы. Но есть и пациенты, которых мы ждём с нетерпением. Возможно, мы видим их прогресс, или они просто интересные люди с уникальными историями. У меня есть несколько таких. Однако причина, по которой я с тревогой ожидала следующего пациента, была совершенно эгоистичной.

Анна Тимшина в последнее время стала для меня своего рода зеркалом. Слушая её, я получаю дозу реальности. Это напоминает мне, куда могут завести мои собственные неподобающие поступки. И поскольку я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не проехать мимо квартиры Глеба уже второй раз за последние дни, сегодня мне это напоминание особенно необходимо.

Софа проводит Анну в мой кабинет. Сегодня она одета ещё более вызывающе, чем обычно — словно школьница в белой блузке на пуговицах, завязанной узлом на талии, полностью обнажающей её стройный, загорелый живот, и в плиссированной юбке тёмно-синего и чёрного цвета в клетку, которая настолько коротка, что я искренне надеюсь, она ничего не уронит. Образ завершают белые гольфы до колен и строгие туфли-оксфорды.

Улыбаюсь.

— Привет, Анна. Как ты?

Она плюхается на диван, совсем по-детски.

— Устала.

— О? Плохо спишь?

Она качает головой.

— Я рассталась со своим парнем.

— Это из-за того, о чём мы говорили? Ты чувствовала, что у вас не было сексуальной совместимости?

Она накручивает золотистый локон на палец и пожимает плечами.

— Наверное. Мы ещё и ругаться много стали. Я пару раз случайно назвала его не тем именем во время секса, и это его расстроило.