Проходит несколько ударов сердца. Не поворачиваюсь. Не смотрю на него. Но отступаю назад и прижимаюсь своим телом к его. Чувствую, как его эрекция упирается мне в поясницу. И всё же чувствую нерешительность. Он не прикасается ко мне, по крайней мере, не намеренно. Позволяю своей голове откинуться назад на его грудь.

— Прикоснись ко мне, — стону.

Глеб обхватывает мою грудь сквозь шёлк моей блузки.

Это грубо и жёстко, но именно так, как я этого хочу. То, что я заслуживаю.

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, Марина.

Закрываю глаза и тяжело дышу. Глеб зарывается головой в мои волосы и впивается в мою шею.

— Скажи, — рычит он, его губы вибрируют на моей коже. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.

— Да, — хриплю я. Уже знаю, что завтра возненавижу себя, скорее всего, даже раньше, но я никогда не хотела никого так сильно, как этого мужчину прямо сейчас.

Его рука скользит между нами. Чувствую, как она опускается к его возбуждению, а затем раздаётся звук, от которого мои глаза закатываются.

Расстёгивается молния.

Это самое эротичное, что я когда-либо слышала в своей жизни. Глеб собирается развернуть меня, но я останавливаю его и наклоняюсь вперёд, прижимаясь грудью к столешнице, как он представлял.

Он наклоняется надо мной так, что его губы снова оказываются у моего уха.

— Чего ты хочешь? Я хочу услышать, как ты это произносишь.

Едва могу говорить, моё дыхание слишком сбито, чтобы выговорить что-то, но каким-то образом мне удается выдавить шёпотом:

— Я хочу, чтобы ты прижал меня и трахнул как следует.

— Хорошая девочка…

Он поднимается, но тяжёлая рука всё ещё лежит у меня на спине, не позволяя встать. Затем он задирает мою юбку, отводит в сторону трусики, и, прежде чем успеваю подготовиться к тому, что сейчас произойдёт — я собираюсь переспать со своим пациентом — нет, переспать с мужем женщины, которую убил мой муж — его возбуждённый член у моего входа.

А я мокрая. Вся теку. Бесстыдно готовая и зовущая.

Глеб входит в меня одним толчком. Никаких прелюдий. Или, может, все эти месяцы и были прелюдией? Не знаю. Но он погружается глубоко, до самого дна, и издаёт громоподобный стон. Его бёдра прижаты к моим ягодицам, и я чувствую, как его тело трясёт изнутри. Успокоившись, он собирает мои волосы в одну руку и дёргает, пока моя шея не вытягивается назад до предела. И тогда я делаю то, чего никогда раньше не делала. В тот момент даже не осознаю, откуда это берётся, но я задерживаю дыхание. Глеб вдалбливается в меня сзади, толчок за толчком, всё глубже и глубже. Начинаю чувствовать головокружение, отчаянно нуждаюсь в воздухе. Моё тело начинает трястись, пока секунды бегут без кислорода. Как раз, когда я думаю, что могу потерять сознание, он резко входит с рыком, и волна выбивает воздух из моих лёгких. Моё тело отвечает выбросом дофамина, серотонина и эндорфинов, что приносит опьянение, которого я никогда раньше не испытывала. Это экстаз, который я хочу, чтобы длился вечно. Но слишком скоро он заканчивается. Глеб выходит из меня, кончая с рыком.

Я насыщена, каждая косточка в моём теле размякла, но мой мозг включается.

Что я натворила?

Какого хрена я только что сделала?

Я всё ещё в тумане, допрашивая себя, когда Глеб отпускает мои волосы. Он дёргает мою юбку, натягивая её, чтобы снова прикрыть мои ягодицы.

— Марина… — тихо говорит он.

Чувствую, как адреналин ударяет в голову. Так быстро, что меня чуть не тошнит.

Моя рука сжимает горло.

— Тебе нужно уйти.

Его дыхание, кажется, становится громче. Мне нужно, чтобы это прекратилось. Сейчас же.

— Пожалуйста , — говорю я. — Пожалуйста , просто уходи.

В комнате воцаряется тишина. Должно быть, он задерживает дыхание, как и я. Тридцать долгих секунд тянутся, затем внезапно шаги пересекают комнату. Ни слова. Ни обсуждения того, что только что произошло. Только звон дверной ручки, скрип открывающейся двери.

— Увидимся на следующей неделе, доктор Макарова.

Глава 29

Сейчас

Остаток недели я провела словно в тумане, в каком-то лихорадочном ожидании. Почти физически ощущала, что вот-вот раздастся звонок от Глеба, что он как-то свяжется со мной.

У нас был секс.

У меня был секс.

С кем-то, кто не был моим мужем. С кем-то, кого я едва знала, с пациентом…

Ты был единственным мужчиной, с которым у меня была близость за… даже страшно подумать, сколько лет. Больше десятилетия.

Прекрасно знаю, что секс перестал быть тем, чем был раньше. Что для многих это просто секс. Развлечение. Совместное времяпрепровождение без обязательств.

Но с Глебом… с ним всё иначе. Это не просто ниточки, это запутанные узлы, сложные, почти неразрешимые связи. Потому что в списке людей, с которыми мне ни в коем случае нельзя было спать, он занимает самую верхнюю строчку. Абсолютный запрет.

Он тянул меня за волосы, и мне это нравилось.

Назвал меня «хорошей девочкой», и я… я обомлела от собственного отклика. Мне понравилось .

Хуже всего то, что я сама попыталась перекрыть себе дыхание, чтобы усилить остроту ощущений. Как… как мне рассказывала одна из моих пациенток. Очень больная, молодая женщина. И я… я повторила это. Добровольно.

И ведь я была инициатором. Полностью. Глеб… он почти ушёл. Он был готов остановиться.

Но я остановила его. Я… я сама сказала ему: «Трахни меня как следует». Жёстко. Мне… мне казалось, что это единственное, что я могу почувствовать.

Я никогда… никогда не делала ничего подобного с Андреем.

И к тому же, мы не использовали никаких средств защиты. Я-то на таблетках, но он не знал. И дело ведь не только в беременности, правда? Это было… дико безответственно. Безрассудно.

И тем не менее, при мысли об этом… я ловлю себя на улыбке. Безрассудно. И мне… мне понравилась каждая проклятая минута.

Стучу пальцами по остывшей кофейной кружке, которая до сих пор полна. Неприкосновенный салат от Софы, которая вызвалась сходить за обедом, сиротливо стоит на углу моего рабочего стола. Но мои глаза… они прикованы к этому месту. К углу стола. Там, где он… где он наклонил меня. И мне это понравилось.

Понравилось? Нет. Обомлела. Обожала в тот момент.

Следующие три ночи я провела, прокручивая этот момент в памяти снова и снова. И… и я включала вибратор на максимум. Потому что когда дело касалось Глеба, там не было места для «low» или «medium». Только «high». Только на пределе.

Мотаю головой, пытаясь выбросить эти образы, эти мысли. Это… это наваждение.

Мне нужно связаться с ним. Сказать, что это была ошибка. Извиниться. За то, что я сама подтолкнула его к этому. Я его психиатр. Я нахожусь в позиции власти. Я могу потерять лицензию. Снова. На этот раз, возможно, навсегда. Это было дико, запредельно непрофессионально. Неприемлемо. Даже если он… он почти открыто сказал мне, что хочет меня. Прямо во время сеанса…

У меня пересыхает во рту. Он… он хотел меня .

В дверях появляется Софа. Подскакиваю, как пойманный с поличным ребёнок.

— Марина? — Софа робко просовывает голову в кабинет. — Ой, прости, не хотела напугать. Ты в порядке? Какая-то бледная.

Ну, бледная лучше, чем пунцовая.

— Я в норме, просто устала. Что там?

— Актуализированный список пациентов на неделю. — Она протягивает мне листы — три штуки, по одному на каждый день. Быстро нахожу пятницу. Но вместо пяти запланированных приёмов вижу только четыре. И одного имени нет. Его имени. Глеба Соловьёва.

— Я думала, у меня в пятницу записан Глеб Соловьёв?

Она пожимает плечами.

— Он позвонил сегодня утром и отменил. Сказал, что срочно уезжает по работе.

— Понятно. Спасибо. — Софа уходит, но я всё ещё смотрю на список. Срочно уезжает по работе? Что это может быть? Он же преподаватель МГУ. Конференция, может?

Первое, что чувствую — это острая, болезненная пустота. И это очень похоже на разочарование. Совершенно недопустимое чувство для психиатра по отношению к пациенту. Даже к Глебу.