К счастью (или к несчастью?), у меня нет времени долго размышлять над её проницательным, чёрт возьми, наблюдением. Скоро придут пациенты, и мне нужно срочно привести мысли в порядок, отвлечься от всего, что связано с Глебом Соловьёвым. Отбросить его образ, его взгляд, его слова. Словно мусор.

Тянусь к ящику стола, достаю канцелярский нож и использую его, чтобы разрезать упаковочную ленту посередине коробки, оставленной Софой. То, что я нахожу внутри, совершенно не то, что я ожидала.

Там нет блокнотов.

Вместо них… фигурка Hello Kitty. Поначалу я думаю, что это опять ошибка. Очередная дурацкая ошибка службы доставки, которая вечно что-то путает. Но затем мой мозг начинает стремительно соединять какие-то разрозненные точки, о существовании которых я даже не подозревала.

В психиатрии это, наверное, можно назвать соматическим флешбэком. Воспоминание, которое проживается не только в уме, но и в теле.

Та фотография в газете на следующий день после аварии.

Лужа ярко-красной крови на белом бетонном тротуаре.

Искорёженный автомобиль Андрея, отброшенный в сторону.

Тент, накрывающий маленькое тело.

Такое маленькое.

И рядом с мёртвой девочкой, не больше чем в шаге от неё, — плюшевая игрушка Hello Kitty.

Хватаюсь за горло. Воздух застревает где-то в районе ключиц. Не могу дышать.

Действительно не могу дышать.

Лёгкие словно сжались до размера грецкого ореха. Руки дрожат так сильно, что я едва могу ими шевелить, но каким-то чудом всё же лезу в коробку и достаю фигурку.

Маленькое накрытое тело.

Такое маленькое.

Резко, словно обжёгшись, роняю игрушку обратно в коробку и откидываю клапан в поисках этикетки.

Моё имя.

Оно здесь.

И мой адрес.

Но номер офиса… не мой.

Совсем как в прошлый раз .

С той книгой.

В дверь стучат, и тут же входит Софа.

— Твой приём… — Она хмурится, её взгляд скользит по моему лицу. — Ты в порядке? Ты такая бледная.

— Это не моя посылка, Соф.

— В смысле?

— Я заказывала блокноты. Вот это я не заказывала.

Она подходит к столу и заглядывает в коробку. Её брови удивлённо ползут вверх.

— Ой, Hello Kitty! Обожаю её. В последнее время она снова стала такой популярной.

— Правда? — Выдавливаю я, пытаясь собрать мысли в кучу. Она кивает, улыбаясь.

— Да! У моей племянницы целая коллекция. Это так здорово, как долго эти кошечки существуют. У меня тоже были в детстве. А у тебя?

Машинально качаю головой. В моём детстве не было места для Hello Kitty.

— Хочешь, я напишу в Ozon и отправлю её обратно? — предлагает Софа, совершенно не замечая бури, бушующей внутри меня.

Моргаю несколько раз, пытаясь осмыслить её слова.

— Ты думаешь… это ошибка?

— Ну конечно. А что ещё это может быть?

Напоминание?

Угроза?

Предупреждение?

Мой разум мгновенно перескакивает к той группе, которая расклеивала листовки. «Матери против врачей-убийц». Эти люди хотят, чтобы я никогда не забывала. Чтобы я постоянно помнила.

Вспоминаю одну из своих бывших пациенток. Её муж-абьюзер избивал её годами, пока однажды не довёл почти до смерти. Только после этого она наконец-то нашла в себе силы добиться его ареста. И даже из тюрьмы он умудрялся отправлять ей «подарки» — точно такую же кастрюлю, которой проломил ей череп, или осколок винной бутылки, которой порезал ей лицо.

В психиатрии это называется «якорь». Предмет, намеренно подброшенный, чтобы парализовать жертву страхом, вернуть её в травматический момент.

— Марина? — Софа кладёт руку мне на плечо.

Её прикосновение тёплое, но мне кажется, что я сейчас рассыплюсь на миллион осколков.

— Ты точно в порядке? С трудом сглатываю ком страха, застрявший в горле, и киваю.

— Да. Просто… устала. Очень.

Вот и всё.

Она, кажется, не верит мне ни на секунду, но, к моему огромному облегчению, забирает коробку с моего стола, чтобы мне больше не пришлось на это смотреть.

— Я дам тебе несколько минут, прежде чем пригласить господина Голубева.

— Спасибо, Соф.

Но несколько минут не помогут. Ущерб уже нанесён. Я снова на взводе. Фигурка Hello Kitty. Не так давно — книга о сталкере. Совпадения?

Сколько таких совпадений должно произойти, прежде чем это перестанет быть просто «случайностью»? Три? Шесть? Или ты никогда не узнаешь магическое число, пока не случится что-то по-настоящему страшное…

Всё ещё пытаюсь осмыслить произошедшее, когда Софа впускает моего первого пациента. Я совершенно не готова, но в то же время благодарна за это вторжение. Работа стала моей крепостью, моим убежищем, барьером, защищающим от негативных мыслей и тревог.

Первый сеанс проходит, как езда по ухабистой дороге, каждую минуту ожидаешь подвоха. Второй — уже чуть легче, просто несколько лежачих полицейских. К тому времени, как приходит последний пациент, я снова чувствую себя так, словно плыву по гладкой воде.

Геннадий Мишин. Он у меня уже много лет. Депрессия. И патологическая лживость. Последнее — термин, который часто используют, чтобы описать человека, склонного рассказывать небылицы, но настоящий патологический лжец сильно отличается от парня, который преувеличивает размер пойманной рыбы или плетёт истории о любовных подвигах, которых никогда не было.

Обычный, рядовой лжец врёт с определённой целью — чтобы избежать неприятностей, скрыть неловкость, показаться более значимым, чем он есть на самом деле. Но патологический лжец выдумывает истории, которые не приносят ему видимой выгоды. Это своего рода обсессивно-компульсивное расстройство. И часто невероятно трудно отличить, где в его словах правда, а где — вымысел. Они доводят своё мастерство до совершенства. Но с Геннадием я обычно могу распознать его ложь по чрезмерному количеству деталей и невероятной несуразности самой истории.

— Моего друга сбила машина, — начинает он сегодня, усаживаясь в кресло. — Тойота Приус. Они такие тихие, знаете ли. Он переходил улицу на Большой Никитской на красный свет. Дошёл до середины и…

Он резко хлопает ладонями друг о друга.

— Шлёп.

— Ох, Геннадий, это ужасно. С ним всё в порядке?

Он качает головой, и на лице его изображается скорбь, которая кажется мне… слишком уж наигранной.

— Нет. Он сломал спину. Ну, они не уверены, что сломал. Определённо сильное растяжение. Но ему было очень больно. Повезли на диагностическую операцию. Он сам из Воронежа, так что родители поехали к нему. Но он умер на операционном столе.

— Он умер во время операции? — Переспрашиваю, хотя уже точно знаю, что это очередная выдумка.

Он кивает, но отводит взгляд. Ещё один верный признак того, что Геннадий лжёт. На секунду задумываюсь, может ли доктор Аверин так же легко «читать» меня. Наверняка может.

— Его родители теперь судятся. Думают, дело в анестезии. Его отец — очень крупный адвокат, между прочим. У него даже реклама по телевизору крутится. На серьёзных каналах, типа Первого, не только на местных. И знаете что? Водитель, который сбил его на Приусе, оказался довольно известным актером. Ну, не прямо суперзвездой. Но достаточно известным, чтобы у него, скорее всего, были глубокие карманы для отступных.

Теперь я абсолютно уверена, что эта история полностью сфабрикована. Потому что он продолжает плести её, словно паук — в разные стороны, всё закручивая и закручивая. Если я его не остановлю, через десять минут эта история трансформируется во что-то совершенно неузнаваемое по сравнению с тем, с чего она началась.

— Геннадий… — Использую строгий, но при этом мягкий тон. — Ваш друг… с ним действительно произошёл несчастный случай?

Он хмурится, мгновенно меняя тему, вместо того чтобы ответить на мой прямой вопрос.

— Мне кажется, тому парню, который замещал Вас, пока Вы отсутствовали, я не понравился.

— Почему Вы так думаете?